— Поглядимъ!—молвилъ Кошка, вставая.—Похваляться не буду, а то скажу, что денегъ у насъ на выпивку больше нѣтъ. . — У меня есть ассигнація, сказалъ Семеновъ, тотъ самый, которому Кошка билъ носъ.—Хватитъ.
— Мало! Приходится занять.
— У кого занять? Не въ городъ же идти, когда туда не пущаютъ!
У англичанина займу!—сказалъ Кошка и, вставъ, вышелъ изъ землянки на чистый воздухъ.
Вечерѣло. На площадкѣ бастіона, среди валяющихся черѳпьевъ отъ бомбъ и гранатъ и изломаныхъ лафетовъ, толпился народъ.
Все идетъ своимъ, порядкомъ: пули по-прежнему посвистываютъ, да частенько раздается голосъ сигналиста:
— Лохматка! 4)
И не дожидаясь, чтобы матросы прилегли, докрикиваетъ:
— Не наша! Армейская!
Бомба пролетаетъ надъ головами людей и теряется гдѣ-то въ дали за бастіономъ.
На площадкѣ появляется какая-то баба, неся завернутые въ тряпицу горшки.
— А гдѣ, родимые, Сидоровъ, Степанъ Петровъ?—спрашиваетъ она матросовъ.
—А ты, матка, обѣдъ небось принесла?— спрашиваетъ одинъ изъ нихъ.
— Обѣдъ, батюшка, обѣдъ... Опоздала я маленько, да...
Опоздала и есть! Вонъ онъ лежитъ, покрытый шинелью, не до обѣда ему теперь...
Смотритъ баба, и чашки да горшки изъ рукъ выронила; лежитъ ея Сидоровъ съ разбитымъ черепомъ, устремивъ стеклянный взглядъ къ небу, а рядомъ лежатъ еще пятеро и ждутъ, когда придутъ за ними и понесутъ на мѣсто вѣчнаго упокоенія.
— Охъ, мой родимый, на кого ты насъ покинулъ, сиротинушекъ!—взвыла матроска, наклонясь надъ трупомъ и не замѣчая какъ шлепнули около нея двѣ пули.
— Полно выть-то, Настасья Егоровна!— услышала она надъ собою голосъ и кто-то коснулся ея плеча.
Поднявъ голову, увидѣла она предъ собою Кошку съ трубкой въ зубахъ.
— Тутъ намъ всѣмъ удѣлъ такой и не на свадьбу мы пришли сюда,—продолжалъ молодой матросъ.—Пойдѳмъ-ка, я тебя провожу.
Настасья покорно встала и послѣдовала за нимъ.
—Ужъ такое все на меня горе пошло теперича,—продолжала она: давеча домишка нашъ бонбой разворотило, а теперь и мужа убило... Дай хоша проститься съ нимъ.
— Оно извѣстно, надо...—буркнулъ матросъ, глядя куда-то въ сторону.
— Къ бомбической!—слышится голосъ офицера.
— Есть! отвѣчаетъ комендоръ у орудія.
— Катай!..
И ахнула 300-пудовая тетушка страшнымъ ревомъ, изрыгнула изъ себя клубъ дыма и летитъ изъ ея открытой пасти съ шипѣніемъ и гудѣніемъ тяжелая бомба въ гости къ французу или къ англичанину.
— Кашу несутъ! Ужинать!—слышится голосъ боцмана.
Двое матросовъ несутъ нашіечахъ ушатъ съ кашей или со щами и солдатики, благословись, пристраиваются къ кашкѣ.
— Маркела!! кричитъ сигнальщикъ. Берегись!!
Матросы брасаются въ блиндажъ, кто успѣетъ, а то и такъ ложатся, авось, молъ, Господь пронесетъ. Вотъ летитъ съ гуломъ большая чугунная птица, шлепается по срединѣ площадки, и начинаетъ вертѣться какъ бѣшеная, испуская изъ себя дымъ и искры...
Какой-то матросикъ подбѣгаетъ къ ней и плещетъ на нее водой изъ ведра...
— Успокоилась, сердечная!—объявляетъ онъ, швыряя потухшую гранату ногою въ сторону.
Матросы снова принимаются за кашу, весело балагуря между собою...
— Иди, а не то убьетъ, —говоритъ Кошка своей спутницѣ, направляя ее въ траншею.—А ребятъ твоихъ жалко, но что-жь дѣлать, никто какъ Богъ...
Онъ возвращается назадъ, вынимаетъ изъ обшлага ложку и направляется къ ушату съ кашей.
Среди ужинающихъ идутъ оживленные споры о пойманномъ пластунами англійскомъ генералѣ. Кошка принимаетъ участіе въ спорѣ. Ему досадно на пластуновъ и хочется попробовать самому.
— Пушка!!—кричитъ сигналистъ, и затѣмъ прибавляетъ: армейская!!
— Вали капральствомъ!—кричитъ командиръ, которому надоѣли безперерывно
** посылаемыя союзниками ядра.
Люди бросаются къ мортирѣ и пихаютъ въ нее сразу штукъ 30 гранатъ.
— Есть!—кричитъ комендоръ.
— Пали!—слышится команда.
Ухаетъ мортира, и изъ нея вылетаетъ,
словно изъ гнѣзда, рой чугунныхъ птицъ.
Вечеръ.
— Смѣна!—слышится команда.—На саперныя работы!
И засуетились люди.
— Кошка! Гдѣ Кошка?—кричитъ кто-то.
— На промыселъ ушелъ!
И въ самомъ дѣлѣ, Кошка куда-то исчезъ.
VI.
Тревога.
Темная южная ночь
Величественная, грозная ночь, какой, послѣ этого знаменитаго Севастопольскаго «Сидѣнія», никто не видывалъ и не можетъ имѣть понятія.
Воздухъ пронизываютъ конгревовы ракеты, которыя летятъ съ шипѣніемъ, оставляя за собою огненную ленту. Взадъ и впередъ летятъ бомбы, а среди ихъ «Жеребцы», т. е. лохматки, испуская изъ себя искры, похожія на лошадиную гриву. Вотъ темная полоса непріятельскаго редута вдругъ сразу освѣщается огненнымъ вѣнцомъ ружейныхъ выстрѣловъ. Гдѣ-то слышится отдаленное «ура», смѣшанное съ общимъ гуломъ ружейныхъ и пушечныхъ выстрѣловъ.
Это наши разудалые охотнички, сдѣлавъ вылазку, тревожатъ покой непріятеля.
Рѣдко кто спитъ въ такую ночь, развѣ нѣкоторые сильно утомленные забираются въ блиндажъ, чтобы хоть на малое время укрѣпить свои силы сномъ.
Но и тутъ, подъ толстою земляною крышею блиндажа, часто появляется ненасытная смерть за своими жертвами: какая нибудь неожиданная гостья бомба, пробивъ крышу, ввалится туда, разрывается на сотни осколковъ и спавшіе такъ и остаются спать сномъ вѣчнымъ, непробуднымъ. Всюду, на бастіонахъ, во рву, въ амбразурахъ, словно въ муравейникѣ ко-пашатся люди. Это рабочія команды, поправляющія нанесенныя за день поврежденія непріятельскими орудіями.
— Бомба!—слышится обычный голосъ •сигнальщика; всѣ бросаются на землю.
— Померла!—слышится тотъ же голосъ.
Это значитъ, что трубка погасла; при
громѣ непрерывныхъ выстрѣловъ снова принимаются люди за прерванную работу.
— Бомба! Берегись!
Но ужъ поздно. Съ шумомъ врѣзывается какая нибудь лохматка, затѣмъ слышится предсмертный стонъ десятка человѣкъ.
— Носилки сюда!
Слово «носилки* произносятся такимъ привычнымъ холоднымъ тономъ, что такъ и кажется, что нужно будетъ нести землю или камни, но не куски окровавленнаго человѣческаго мяса. И такъ тянется эта тревожная жизнь, изо дня въ день, недѣлями и цѣлыми безконечными мѣсяцами. Люди привыкли уже къ этому, относятся ко. всѣмъ этимъ ужасамъ совершенно спокойно, зная, что и съ нимъ съ минуты на минуту можетъ случиться тоже, что и съ сотнями другихъ.
Не слаще было и союзникамъ.
Положеніе ихъ войскъ, жившихъ въ палаткахъ, подъ проливными дождями и среди невылазной грязи, было бѣдственнымъ, они сильно нуждались въ дровахъ, которыхъ не хватало не только для бивуачныхъ огней, но и для варки пищи. Число больныхъ увеличивалось съ каждымъ днемъ.
Французы хоть сколько нибудь заботились о постройкѣ бараковъ, но у англичанъ было еще хуже; у нихъ больные и раненые часто валялисъ безъ всякаго присмотра, не имѣя лекарствъ и даже пищи. Всѣ предметы для необходимыхъ потребностей, привозимые изъ Англіи, сваливались въ Балаклавѣ, въ общую кучу и никто не зналъ, что тамъ находилось.
Англійской конницы почти не существовало, такъ какъ она сильно пострадала отъ нашихъ подъ Балаклавой и Инкерманомъ.
Что касается до турокъ, то ихъ положеніе было еще хуже, чѣмъ остальныхъ союзниковъ. О нихъ положительно никто не заботился; продовольствіе и ихъ одежда были хуже всѣхъ, и хотя французы и помогали имъ, насколько возможно, но за то англичане поступали съ ними такъ, какъ привыкли поступать споконъ-вѣку со всѣми народами, стоящими ниже ихъ въ культурномъ отношеніи. Они просто употребляли турокъ вмѣсто вьючныхъ животныхъ, нисколько не заботясь объ ихъ пропитаніи.