Мы все, конечно, побаивались миссис Гольдштейн. И не только дети. Клиенты всегда опасались торговаться с ней по поводу цен, и это при цивилизации, в которой умение торговаться стало второй натурой и такой отличительной важной чертой, любовно воспитываемой, как, скажем, скорость бега у чистокровных лошадей.
Жильцы предпочитали голодать, не покупать уголь для своих печек, лишь бы не слышать ужасных проклятий миссис Гольдштейн, щедро рассыпаемых на этих подонков из гетто, что не платят за квартиру.
Она ухитрялась расходовать гораздо меньше на еду, чем любая женщина в их квартале, потому что продавцы на рынках, не в силах выдержать ее яростного напора при торговле, вяло спорили с ней и часто уступали.
Яркий свет Дела всей жизни неугасимо горел в глазах миссис Гольдштейн, и, как все другие люди, отстаивающие Дело гораздо более значительное, чем они сами, она выработала свою манеру обращения с окружающими. Делом всей жизни были для нее деньги, они для нее все равно что Франция для Жанны д'Арк или Господь Бог для Франциска Ассизского1.
Портняжная мастерская не давала возможности заработать столько денег, сколько хотела миссис Гольдштейн. Мой отец частенько говорил, что она все равно осталась бы недовольной, даже если бы русский царь передал ей все бриллианты своей короны, а старик Рокфеллер сделал своей единственной наследницей. Она всегда искала новое жизненное пространство для завоевания и вот решила завести собственный прилавок для торговли домашней птицей на рынке, расположенном от них в трех кварталах. Конечно, ничего не сообщила мистеру Гольдштейну о своем новом бизнесе до самого последнего дня, когда к нему приступила. Она вообще редко говорила с ним, и какое у нее мнение о муже, можно судить по той фразе, которую часто слышали от нее соседи: «Мендель — отличный портной, но в остальном ни на что не годится!»
Джо Гольдштейн, их сын, был моим соучастником во всех грехах и пороках, и большую часть своих сведений о семье Гольдштейнов я получал от него. Он всегда охотно рассказывал мне все, а его губы при этом довольно извивались, как у чокнутого. Он описал мне, как миссис Гольдштейн объявила мужу о своей новой инициативе.
— Мендель, — объявила она ему, когда он, ничего не зная, как обычно, строчил на своей швейной машинке, — я решила заняться бизнесом.
Мистер Гольдштейн не отреагировал. Но стрекот машинки заглох, а это говорило о сильнейшем эмоциональном напряжении, которое он в эту минуту испытывал.
— Когда же? — спросил он, не поворачиваясь к ней.
Его жене пришлось разговаривать с его спиной. Может, он и повернулся бы к ней, просто такая мысль не пришла ему в голову.
— С завтрашнего дня, — ответила миссис Гольдштейн, а в ее глазах все сильнее разгорался огонь Дела всей ее жизни. — Сегодня я подписала договор со Шварцем. Уплатила ему первый взнос, десять долларов, а в конце месяца заплачу еще двадцать пять. Он мне будет поставлять домашнюю птицу бесплатно до конца недели. На рынке я забила для себя очень хорошее место.
Мистер Гольдштейн медленно кивал головой. Вдруг его озарило, и он спросил:
— Для чего тебе это нужно?
— Для того, чтобы делать деньги, дурак. — Миссис Гольдштейн нетерпеливо дернула головой.
Мистер Гольдштейн, озадаченный, немного подумал.
— Для чего? — повторил он свой вопрос: ему очень хотелось знать причину. — Разве мы зарабатываем мало денег?
Миссис Гольдштейн сердито топнула ногой.
— Ты никогда не мог заработать достаточно денег!
Мистер Гольдштейн, пожав плечами, снова застрекотал машинкой. Вдруг в голове его возникла еще одна тревожная мысль. Теперь он решительно повернулся к жене, чтобы поговорить с ней откровенно.
— В таком случае кто будет заниматься мастерской? Ты ведь будешь целый день занята на рынке.
— Да, я буду проводить целый день на рынке.
— Значит, мне придется сидеть здесь, в мастерской, одному? — Одна широкая бровь изогнулась дугой из-за охватившего его беспокойства.