Рокки, перевернувшись, встал на одно колено. Джой закрыл глаза, чтобы не видеть этой страшной картины. Когда он их открыл, то увидел перед собой Рокки. Тот еле стоял, сильно шатаясь из стороны в сторону. Из груди у Джоя вырвался короткий вздох, с губ слетела молниеносная благодарственная молитва, и он через весь ринг бросился к Рокки, понимая всю серьезность сложившейся ситуации. Было противно, но, схватив рукой за шею, он пытался его поддержать. Но даже с поддержкой Рокки продолжал «плыть». Просунув руки ему под мышки, Джой делал вид, будто предпринимает невероятные усилия, чтобы освободить их из «зажима» противника.
— Держись, Рокки! — хрипло прошептал он, поддерживая отключившегося боксера. — Напряги мышцы ног! Держи ровно колени! Ну, все в порядке?.. Ну, Рокки! Скажи наконец: все в порядке, да? Отвечай же, Рокки! Прошу тебя, да скажи хоть слово!
Но Рокки молчал, лишь висел на Джое; блеск в его глазах потух, руки висели как плети, и теперь Джою приходилось вести с ним бой одному.
Прозвучал гонг. Джой все удерживал Рокки на ногах, покуда к ним не подбежал Мак-Элмон и не потащил его к углу. Рефери косо поглядывал на Джоя, а тот хладнокровно направился в свой угол.
— Очень милый, интересный раунд, — подытожил рефери. — Да, сэр?
— Да. — Джой опустился на табурет. — Эй, мистер Дженсел! — позвал он менеджера.
Дженсел впервые с середины этого раунда повернулся лицом к рингу. Двигаясь как глубокий старик, вскарабкался по деревянным ступенькам помоста и машинально стал обрабатывать своего боксера, шипя при этом:
— А теперь объясни мне — о чем ты там думал? О чем, я тебя спрашиваю?
— Да во всем виноват этот Рокки, — устало оправдывался Джой. — У него в голове мозгов, как у оленя в упряжке чукчи. Все время лез на рожон, наседал. Расквасил мне нос — я, наверное, не меньше кварты крови потерял. Ну и ударил его, чтоб научился уважать соперника.
— Да, понимаю, — проворчал Дженсел. — Это было прекрасно. Считай, что здесь, в Филадельфии, нас уже наполовину закопали.
— Но ведь я не сильно, — оправдывался Джой. — Обычный, точно рассчитанный удар средней силы. У него подбородок как у кинозвезды, как у Мины Лой. Ему бы не заниматься нашим бизнесом, а обслуживать покупателей в магазине. Или на молочной ферме работать — масло сбивать, яйца подсчитывать…
— Послушай, сделай мне личное одолжение! — не слушал его Дженсел. — Будь настолько добр, постарайся продержать его следующие три раунда! Обходись с ним поделикатнее. Не стану я наслаждаться этим зрелищем, посижу-ка лучше в раздевалке. — И удалился.
Джой вышел на ринг и стал наносить сильные удары по дрожащим локтям Рокки. Присоединившись через пятнадцать минут к менеджеру в раздевалке, он без сил лег на массажный стол.
— Ну что? — обеспокоенный Дженсел не поднимал головы.
— Все в порядке, — хрипло отозвался Джой. — Мы выиграли. Я провозился с ним, как с маленьким ребенком, целых девять минут: качал его на руках, как девятимесячную малютку. Такой он, этот Рокки. Стоит его как следует ударить разок — выходит из строя года на три. Мне еще никогда в жизни не приходилось так работать, даже тогда, когда я делал резину из каучука в Акроне, в Огайо.
— Кто-нибудь догадался? — спросил Дженсел.
— Слава Богу, мы в Филадельфии, — ответил Джой. — Они здесь ничего не замечают — ведь война еще не закончена. Вон, слышишь: до сих пор все стоят на своих местах и вопят во всю силу легких: «Ах, Рокки! Какой ты молодец, Рокки!» Потому что он проявил смелость и отвагу и все же выстоял в этом бою. Боже мой! Представляешь, каждую минуту мне приходилось бить его по коленкам, чтоб они под ним не подкашивались, — только чтоб стоял, не падал!
Дженсел вздохнул.
— Ну, что ж, в результате мы заработали кучу денег.
— Да, — бесстрастно, без особой радости констатировал Джой.
— Послушай, Джой, я хочу угостить тебя хорошим обедом — за полтора доллара.
— Не-е-т! — Джой вытянулся на массажном столе. — Я останусь здесь — отдохну. Я останусь здесь и буду отдыхать долго-долго…
Живущие в других городах
Когда пришли большевики, жители города — крестьяне, чиновники и мелкие торговцы, — срочно нацепив на лацканы красные банты, радостно побежали встречать их, распевая «Интернационал» и с трудом вспоминая при этом плохо заученные слова. Пришедшие удерживали в своих руках город, улицы по ночам патрулировали милиционеры, повсюду царил дух поставленной перед собой высокой цели, все обращались к другим со словом «товарищ» — даже к евреям.
Потом, когда белые отбили город, те жители, которые не оставили его вместе с большевиками, радостно побежали их приветствовать. Женщины вместо флагов размахивали в распахнутых окнах белыми простынями. Тогда же начались погромы: еврейские дома грабили, евреев убивали, молодых девушек насиловали городские хулиганы. Такое происходило в Киеве в 1918 году. Город неоднократно переходил из рук в руки: война все продолжалась, и полный отчет о таких переменах можно было прочитать в глазах его жителей — евреев.