Я видел, что произошло потом. Все остальные закрыли глаза — мать, отец, Давид, даже дети. Губы отца шевелились — это он нашептывал молитву, с полузакрытыми глазами, но я все видел, видел то, что происходило у меня на глазах.
Оставаясь пока живым, я с холодной головой, бесстрастно составлял мысленно перечень тех страшных пыток, изуверств, которым будут подвергнуты все эти люди в этой комнате. Я буду всех их нещадно пытать, пытать собственными руками, — резать по живому телу ножом, жечь огнем, сечь кнутом, стараясь прежде всего повредить как можно сильнее самые уязвимые части тела. Я сделал зарубку в памяти о каждом из них в этой комнате и никогда не забуду их отвратительных рож.
Не знаю, как долго они бы еще зверствовали в этой комнате, но вдруг с улицы донеслись истошные крики:
— Большевики! Красные! Они возвращаются! Они вступают снова в город! Красные! Да здравствуют Советы!
Киров торопливо погасил везде свет, и все его люди, отталкивая друг друга, бросились вон из дома врассыпную, кто куда. Открыв окно, я спрыгнул на землю и побежал навстречу радостным возгласам. Вскоре я уже был в толпе людей, мужчин и женщин, которые бежали, неслись навстречу победоносной Красной Армии, чтобы первыми приветствовать ее бойцов. Я чувствовал, как тяжелые, словно из свинца, слезы текли по моим щекам. В толпе многие не стесняясь плакали, смахивая слезы на бегу.
Толпа свернула за угол и увидела авангард победоносной Красной Армии, вступавшей в Киев. Многие были плохо одеты, кое-кто вообще в лохмотьях, все бородатые и веселые. На некоторых военная форма, на других — нет, а у одного солдата, напялившего на себя фартук мясника, болталась на боку в качестве оружия большая кавалерийская сабля. Все с удовольствием уписывали фруктовый компот из больших банок, которые прихватили, очевидно, в каком-то гастрономическом магазине на пути в город. Но они вошли в город, одержав честную победу, эти бойцы отвоевали город, и обрадованная толпа окружила их, а мужчины и женщины подбегали к солдатам и целовали их на ходу, стараясь не мешать их маршу.
— Капитан! Послушайте, капитан! — Я остановил одного из них, который показался мне командиром.
Невысокого роста, он сильно смахивал на обыкновенного чиновника. Накалывая на ходу острием штыка персик, он выуживал его из банки и отправлял в рот и был очень увлечен своим занятием.
— Капитан, прошу вас!
— Что тебе надо, хлопец? — остановился он на секунду и, бросив на меня острый взгляд, пошел дальше, выуживая сочные персики из банки.
— Мне нужен пистолет, капитан, пистолет! Мне нужен пистолет и несколько ваших солдат.
Я плакал, не стесняясь своих слез, крепко сжав пальцами его предплечье.
— Послушайте, ради Бога, послушайте меня!
— Сколько тебе лет, товарищ? — Он шагал вперед, обсасывая большой персик.
— Шестнадцать! Прошу вас, очень прошу, дайте мне пистолет и несколько ваших солдат!
— Иди-ка ты домой, маленький товарищ! — И погладил меня по голове. — Иди домой, к своей мамочке, а завтра утром, когда все мы как следует выспимся и все будет более или менее улажено, приходи к нам в штаб, и мы все там…
— Я не могу ждать до завтра! — взмолился я; слезы текли у меня ручьем. — Немедленно! Сегодня вечером! У меня должен быть пистолет сегодня вечером!
— Кого же ты собрался пристрелить? — Наконец он остановился, оглядывая меня с головы до ног.
— Пятнадцать человек, этих…
— Боже всемогущий, товарищ! Ты что, спятил? — Он засмеялся.
— Почему вы смеетесь?! — взвился я. — Что, черт подери, значит этот ваш смех?
Он усталым жестом вытер потное лицо.
— Послушай, товарищ, я так устал. Мы вели тяжелые бои целых две недели, и мне ужасно хочется где-то прилечь… соснуть…
— Черт бы вас побрал! — заорал я на него. — Почему вы не желаете меня выслушать?
Тяжело вздохнув, он обнял меня за плечи, и мы зашагали с ним вместе в строю.
— Ладно, малыш, — согласился он. — Неужели настолько все серьезно?
Я все ему подробно рассказал. Его лицо сразу потемнело, посерело от злости. Выбросив банку из-под компота, он дважды крепко сжал мое плечо и подвел меня к очень крупному, широкоплечему человеку, в военном френче, но обычных брюках; он шел чуть позади. Как я узнал, офицер из Чека, ему поручено немедленно организовать в Киеве советскую милицию.
— Могу дать одного бойца, — заявил он, узнав, в чем дело. — Только вот как бы он не заснул по дороге к твоему дому.