Первым заговорил комиссар полка Черкунов:
- Положение на фронте тяжелое. И об этом надо помнить каждую минуту. В полку поднялось брожение. Надо срочно провести по всем ротам и батальонам беседы, разъяснить красноармейцам, что произошло... Бойцам надо сказать всю правду.
Прибывший вместе с Железняковым с Балтики матрос Наумов резонно заметил:
- Но как объяснишь солдатам, что их командир отстранен от командования за заботу о них? Снова заговорил Черкунов:
- Мы разъясним бойцам, что произошло недоразумение и в ближайшее время Железняков снова вернется в строй. А я уверен, что это именно так и будет.
- А если не будет? - сказал Железняков.
- Тогда мы поставим вопрос перед ЦК партии, - ответил Черкунов.
На следующий день раненый Киквидзе пытался успокоить Железнякова, сидевшего у его кровати.
- Не горюй, Толья. Как-нибудь уладим. Черт возьми, и надо же было случиться такой истории, когда меня подстрелили! - Киквидзе взял руку Анатолия. - Я уверен, что все уладится, что виной всему твоя горячность. Ты правильно сделал, что выступил перед бойцами. Пусть они знают все. А теперь вот что, Толья: кати в Балашов к самому командующему фронтом Сытину. Попытайся поговорить с ним. Попроси его от моего имени. Поезжай...
- Попробую...
В тот же день Железняков стоял перед адъютантом Сытина.
- Мне нужно поговорить с командующим.
- Не могу пропустить.
- Мне необходимо объяснить...
- Не могу, не приказано, - отвечал адъютант.
- Вы доложите командующему о моем приезде, тогда он и прикажет! Что вы отвечаете за него: "Не могу, не могу!"
- Нельзя ли повежливее? - возмутился адъютант. - Здесь вам не Кронштадт!
- Что-о-о?! - пораженный такими словами, протянул Железняков, делая шаг вперед. - Здесь не Кронштадт?! Что это значит?! - уже крикнул он.
Испугавшись угрожающего тона Анатолия, адъютант попятился назад:
- Хорошо, сейчас доложу...
Но к Сытину Железнякова так и не пропустили.
Адъютант, выйдя из кабинета, сказал:
- Командующий приказал передать, что если вам надо что-то сообщить, подайте рапорт...
В обстоятельном рапорте на имя командующего фронтом Сытина Железняков смело написал, что думал: "Действия и решения, которые в последнее время принимаются вами и вашим штабом в отношении дивизии Киквидзе и, в частности, в отношении Еланского полка, напоминают мне линию поведения предателя русской армии генерала Сухомлинова во время мировой войны в 1915 году..."
Ответа на свой рапорт Железняков не получил. Через Киквидзе он узнал нерадостное известие:
- Мне сообщили, что из Балашова послан срочный рапорт о тебе... Что-то здесь неладно. Говорят, что к рапорту приложено специальное дело. Тебя обвиняют в самовольном захвате вагона с медикаментами на станции Алексиково...
- С какими медикаментами? - удивился Железняков.
- Было дело такое. Но тут ты ни при чем. Когда еще формировали полк, мои ребята перед отступлением обнаружили в тупике вагон с медикаментами. Чтобы он не достался казакам, его быстро разгрузили и все роздали по полкам, - разъяснил Киквидзе.
- Что еще пишут эти провокаторы?
- Ты помнишь, когда приезжал к нам Подвойский?
- Конечно, помню. Мы тогда еще с ним говорили о Петрограде...
- А через два дня после отъезда от нас Подвойского на него было совершено покушение. При крушении дрезины ему перебило ключицу... Говорят, что Подвойскому написали, будто ты с группой каких-то анархистов виновник покушения...
Железняков настолько был потрясен, что в первый момент не нашелся даже, что сказать. И лишь после того, как понял всю чудовищность услышанного, гневно воскликнул:
- Собачьи головы! Да как же я мог совершить покушение на товарища Подвойского? Мы вместе с ним в прошлом году штурмовали Зимний! А потом вот еще что. Если покушение было где-то под Тамбовом, как же я мог попасть туда?! Ведь ты же знаешь, Васо...
- Знаю, все знаю. Никуда ты не отлучался из Елани. Я уже написал начальнику штаба фронта Ковалевскому о вагоне с медикаментами... и что ты ни в коем случае не можешь быть причастен к покушению на Подвойского.
Бои шли. Железняков рвался на позицию. Просился рядовым. Но Киквидзе доказывал, что надо обождать. Неизвестность томила Железнякова.
- Черкунов советует мне ехать в Одессу. Украина сейчас поднялась на борьбу против немецких оккупантов. Там хватит работы... - говорил Анатолий, сидя у кровати Киквидзе.
Успокаивая своего друга, раненый комдив советовал:
- Подожди. Вот придет ответ на мой рапорт, тогда и решим, что делать дальше.
В это время вошел адъютант и вручил командиру дивизии секретный пакет.
С тревогой следил Анатолий за выражением лица Киквидзе, словно предчувствуя, что дело касается его.
- Толья, ты объявлен вне закона... - только и мог вымолвить комдив. Немедленно добирайся в Москву!
- За что же, Васо?! - сразу не понял Железняков. - Объявили вне закона, как самого ярого контрреволюционера!
Понимая всю серьезность создавшегося положения, Киквидзе вызвал к себе адъютанта:
- Немедленно ко мне комиссара полка! И чтобы была приготовлена моя тачанка!
Как только адъютант вышел, Киквидзе сказал Анатолию:
- Немедленно поезжай в Москву. Ты еще успеешь на тамбовский поезд...
- Васо...
- Да, вот тебе несколько бланков со штампом моей дивизии. Могут пригодиться... Эх, жаль, что товарищ Ленин ранен и ты не сможешь попасть к нему... Но ты не отчаивайся, иди к Свердлову. Проси, чтобы выслали сюда надежного следователя.
Стуча колесами, к крыльцу дома подкатила тачанка комдива.
- Спеши, Толья!
Железняков обнял Киквидзе, и они крепко расцеловались.
- Спасибо тебе за все, дорогой Васо. Прощай...
Анатолий подскочил к домику, в котором жила его любимая девушка. Он познакомился с ней в первые дни командования Еланским полком. После недолгого разговора они уже вдвоем направились в Тамбов. Там Анатолий разыскал на железнодорожных путях вагон комиссара снабжения фронта Петра Зайцева. Зайцев направлялся в Москву. Вместе с ним поехал и Анатолий со своей спутницей.
В Москве поначалу все складывалось не так, как рассчитывал Железняков.
- Удалось тебе поговорить с Подвойским?.. - допрашивал Анатолий Зайцева.
- Был я у Николая Ильича...
- Ну и что?
- Он говорит, что приказ о тебе подписан Троцким. И он ничего...
- А насчет дрезины? - перебил Железняков.
- Ну как тебе объяснить... - замялся Зайцев. - Ему прислали рапорт, в котором сказано, что ты организатор крушения дрезины...
- А письмо Киквидзе?! - уже с отчаянием в голосе крикнул Анатолий.
- Подвойский говорит, что никакого письма от Киквидзе он не получал.
- Как же так? Ведь Васо отправил целое послание начальнику штаба фронта Ковалевскому...
- Ковалевскому? Так ведь он оказался предателем, и его уже расстреляли... Напиши опять Киквидзе, пусть обратится непосредственно к Подвойскому.
Анатолий писал: "...И вот я в Москве, Васо. Пока надежды на быструю реабилитацию нет. Скрываюсь... Хотел идти к товарищу Свердлову - он в отъезде... Ждут его возвращения.
За мое дело взялись несколько друзей-балтийцев. Если нужно будет, обратятся к товарищу Ленину.
Вот пишу тебе, а сердце ноет, будто в него гвоздь забит. Подумай, Васо! За революцию отдаю всю свою молодость, жизнь, а Носович и поверившие ему делают меня каким-то махновцем... На душе ураган. Но я не сдамся и не изменю революции. У меня хотят выбить оружие, которое она дала мне. Но я никогда не выпущу его из своих рук.
Если бы я изменил революции, я презирал бы себя и разбил бы голову о камни. И скрываюсь я сейчас только для того, чтобы сохранить себя для борьбы за счастье народа. Верю, что из этой борьбы выйду победителем, как выходил до сих пор!