Чокнулись кружками, выпили за Маугли. Акела и Зайка - чай, остальные - «тодди».
Зайка прижалась к боку Ракши, болтала ногами и ела оладушки. Багира положила голову Акеле на плечо. Эти двое были и со всеми и не со всеми разом. Как будто они уезжали, а остальные провожали их. Такое странное, чуть острое чувство.
Маугли щурился на Синьку. Как... новогодняя елка. Была же елка. Она светилась. И мы сидели и лежали вокруг нее... на такие креслах-мешках. Пахнет пряниками... шуршит бумага... Первый подарок - от Старого Года на прощание. Вам обоим...
Дальше картинка расплывалась. Только свет елки, и запах пряников, и бумага шуршит...
Волк настраивал гитару, и первый перезвон аккорда окончательно сбил картинку. Что-то осталось, чуть-чуть.
Нам обоим подарок. Мне и... кому? Брату? Сестре? Может, у меня была сестра, и поэтому нравится Зайка? И чьи были костыли? Маленькие, детские. Которые он вспомнил на качелях.
Маугли даже попросил Хатхи посмотреть, как вернулись, не к девчонке же с этим идти - нет, не было на нем никаких шрамов.
Он задумался так глубоко, что не сразу заметил - Волк уже поет. У него был неожиданно хороший, верный голос.
О прошлом счастье не тоскуй,
Теперь рискуй иль не рискуй,
На личном деле на твоем поставлен крест...
И вдруг Маугли понял, что подпевает:
И если в завтрашнем бою
Башку оттяпают твою,
Займи нам очередь в раю, там мало мест...
Волк посмотрел на него удивленно и продолжил:
Нам до рассвета два часа,
И закрываются глаза,
Но жалко этих капель жизни не допить.
Маугли уже подхватил, уверенно:
И скроет сигаретный дым,
О чем мы громко промолчим,
Тебя в разведку собираясь проводить.
Дальше они пели хором, и Ракша тихо подхватила на припеве.
Жетон на шее прозвенит,
Что ранен - все же не убит,
Прости, браток, ракетой в рай не в этот раз
Мы будем петь, мы будем пить,
От боя к бою можно жить,
Пусть нашим детям хватит слов, чтоб вспомнить нас,
Мы будем петь, мы будем пить,
От смерти к смерти нужно жить,
Так, чтоб врагам в кошмарных снах увидеть нас.
- Откуда ты ее знаешь? - требовательно спросил Волк, и Маугли мог только пожать плечами. - Нет, правда. Ее знают добрынинцы. Это их парень писал, Снегирь. Снегирев Володя. Первая его песня. Он в серверной погиб, больше... не споет, в общем.
Добрынинцы... Снегирь... Нет, не было воспоминаний. Были аккорды гитары, мужской голос, который пел...И все. Ни лиц, ничего. Маугли беспомощно покачал головой.
- Брось, Волк. Не помнит он, - вступился Акела. - Разливаем еще и спой про десятый батальон. И ту... где “на побеленной стене белые халаты”...
Лился “тодди”, светилась Синька и пел Волк - а когда он пел, на него восхищенно смотрела и подпевала Ракша, и может, поэтому он пел так хорошо. Грей повторял слова одними губами - он стеснялся, голос все ломался и выдавал не то, зато он знал наизусть слова всех песен, которые Волк пел. И Каа вдруг поднялась с места и стала танцевать с закрытыми глазами, двигаясь легко и по-своему, как танцует, наверно, тонкое дерево на ветру - Маугли подумал это и еще то, что когда-то он видел деревья под ветром, и это был сад. И Зайка вскочила к ней танцевать, и Ракша. И вдруг стало так хорошо, как будто после долгой хмари вышло солнце или как будто очень уставший и продрогший человек пришел домой, и включил свет, и вытянул ноги в любимом кресле.
Сидели долго. И даже Волк улыбался.
***
Ночью Маугли проснулся потому, что стало тревожно даже сквозь сон. Он приподнялся - Зайка не спала тоже, сидела на одеяле, смотрела на Скалу Совета расширенным неподвижными глазами. Маугли посмотрел туда же.
Акела лежал в странной, изломанной позе лицом вверх, его рука и нога, ближайшие к Маугли, быстро ритмично подергивались. Это было неестественно и страшно. Маугли дернулся к нему, но раньше него рядом оказалась Багира, жестом показавшая - “молчи”. У нее уже был в руке шприц-тюбик - Маугли откуда-то знал, что это называется именно так, и что он из армейской аптечки. Мгновенное движение, и Акела расслабился, подергивание прекратилось, теперь его поза напоминала спящего.
Багира положила его голову себе на колени. Шепотом сказала:
- Не надо, чтобы другие знали. Ладно?