Она вышла и сказала, что ей сказали: девушка, да вы наверно беременны?
— Ну и что — ты беременна? — сказал я.
— Ты чё!
— Да ты и впрямь круглая какая-то! — Сказал я, отходя на пару шагов, чтобы рассмотреть ее издалека. — Как пить дать у тебя неправильный обмен веществ.
— Начитался, блин!
— Да-а!.. — протянул я, разлыбившись, закуривая, протягивая ей сигарету. Хоть есть с кем потрепаться — поболтать о заведомо никчёмных материях — а то бы сидел сейчас один в мультимедиа… И я продолжил, чуть фантазируя: — Но пить мы всё равно не будем. Нельзя. И тебе, и мне. Ну, может быть, пиво… Не подумай, что я хочу тебя обидеть или претендую на тиранию, но всё же — если я услышу от тебя слово «водка», то буду бить. — При сих словах я вытащил из кармана довольно увесистую хромированную цепочку, которые модные чувачки таскают навыпуск, ударил себя по кисти, убедившись, что больно, а потом попробовал стегануть её, но промахнулся. — Я между прочим серьёзно, дорогая моя Эля. Психика у меня расшатана…
Она поспешила пообещать, что слово «водка» из её уст не прозвучит, что скоро она бросит выпивать и даже курить — просто пока ей тяжело — и будет просто любить меня, а к Новому году — это железно — похудеет. Воистину поспешила…
16.
Я, однако же, тоже хорош — начал выхаживать этаким гоголем — дескать, это она всё-это для меня делает, это я ей нужен, а не она мне. (Хотелось бы, родные мои, для красного словца провозгласить, что самый подлинный, то есть правдивый, оправданный и благородный род иронии — самоирония, да только вот по здравом размышлении этого сделать никак невозможно — иной человек для себя самого такая же загадка, как и прочая действительность.) В автобусе я очень внятно уть-утькал на всех более-менее внятных девочек, а она только теребила меня за руку, как девочка пьяного папашу, и сиротливо приговаривала: «Ну хватит, Лёшь, ну хватит, ну Лёша-а!..»
Мы вышли на микрорынке, я собрался купить еды. Она сказала, что там у них есть ещё гречка, уже сваренная, стоит в холодильнике — она мне её разогреет на сковородке, добавив, если я пожелаю, сардельки и залив яйцами. Я сказал, что тоже иногда так делаю, хотя это не самое моё любимое кушанье.
— И вообще, — сказал я, наполняясь какой-то передоновщиной, — я тебе не доверяю — ты хоть сможешь нормально разогреть?
— Не ты один такой — Толя тоже горазд пожрать — я по три раза на дню ему готовлю — заколебалась!
Надо ли уточнять, что мне не очень понравились все члены этого высказывания и вообще оно всё в целом.
— Я тебе не Толя, — начал я, банально голодный и злой, предвкушая и провоцируя скандал, — ем я не много, но у меня, видишь ли, высокая культура питания или, во всяком случае, большая претензия на неё.
Ничего не вышло, поскольку мы пришли, и первым делом она кинулась разогревать.
Квартирка Толина оказалось нехилой — десятый этаж мажорского дома, всё обставлено современной мебелью, всякие мелочи для жизни, три больших комнаты, большая кухня… Спальня с здоровенной кроваткой, тут же телевизор и видео, телефон. Всегда мечтал… Вторая комната — комната Эьмиры — синтезатор на ножках, стереосистема, горы кассет и дисков, кресло и стол из поддельного красного дерева. Блять, нам бы с ОФ такую квартирку! — это, конечно, была бы студия… Но больше всего меня поразила третья, самая большая комната — она была пуста, вернее частично заполнена вещами, которые у них и так были, так сказать, дублировались — там лежали ковры в рулонах, стояли кресла в чехлах, старые колонки, Зельцеров телевизор — всё новое и рабочее, но у них есть и получше. Я был в шоке — вот почему гениальные люди ютятся в берлагах! Бывшая хозяйка призналась, что они долго думали, что сделать из этой комнаты, однако ничего оригинальней, чем попросту её захламить им так и не придумалось.
Мы включили бумбокс на кухне и стали с удовольствием уплетать еду. Поставили кассету от Саши (недавно по её непонятной просьбе он записал ей песни «ОЗ» и мой роман на дискету). Сначала был знаменитый реггей «Не могу кончить, не могу кончить, спить моя бейби давно, а я всё не могу кончить — всё это водка гавно!» Я изредка вскакивал, подбарахтывая и подпевая. А когда началось мое любимое профански-надрывное: «Мне уже в школу пора — а я всё не могу кончить!», я сильно заорал и несколько вальяжно заподпрыгнул. Зельцер не сказала ничего, но какой-то шум в коридоре в мгновенье ока вернул меня в нужное русло — сердце моё ушло в пятки, я затрясся, схватив со стола ножик. Бряцание ключей — «Толя…» — прошептал я, вскакивая с ножом…
— Он не придёт, — заявила она спокойно. — Чай или кофе сварить? — хороший, из Германии.