Она устроилась на втором, «моём» диванчике, включила погашенный мной ящичек. Я вышел с балкона и задел антенну — надо сказать, что маленькая комнатная антенна лежала всегда на стуле у балконной двери или в ногах на упомянутом диванчике, и её всегда кто-нибудь сшибал, из-за чего изображение сбивалось, а Элька орала; кроме того, при переключении с канала на канал её (антенку) необходимо шевелить и поворачивать, пока не понравится хозяюшке — как вы уже догадались, функции этого дополнительного пульта выполнял ваш непокорный — а её покорный — служка… (Саша Большой, прости!)
Я, скрепив все свои нервы, поправил антенну, закрыл по её приказу дверь (хотя ещё страх как пасло кислятиной), неторопливо подошёл к ней, плавно опустился на диван рядом, схватил за шею… Душить не смог — как можно!
— Для чего ты меня призвала, негодная? — Руки мои уже гладили её горячую шею, её гладкое лицо — нежные губы, холодный нос, дрожащие веки, щекочущие ресницы, потный горяче-холодный лоб… — Я думаю, я должен тебя покинуть.
«А что же ты не ушёл раньше — томился до вечера?! Я-то знаю, чего ты ждал!..» — во мне началось «разложение на голоса».
— Ну Лёшь, — произнесла она и я затрясся, понимая, что всё, сопротивление бесполезно — да и какое сопротивление?!
Похоже, доченька, ты придумала заклинание из двух слов!.. Звук нашего собственного имени, говорят учёные, самый ласковый звук для любого человеческого уха! — притянув её к себе, я целовал её лицо — потный горяче-холодный лоб, щекочущие ресницы, дрожащие веки, холодный нос, нежные губы…
Она вдруг выскользнула и влажно влепилась языком и губами мне в ухо, приятно чавкая и щекоча, а потом произнесла шёпотом: «Лёшечка…». Ну тут уж совсем: я втянул её к себе на колени, запуская руки ей под одежду… По телевизору зачиналась «Земля Любви», новый латино-сериал, который она, вмазанная пустышка, намылилась смотреть, но не вышло — даже звук весь куда-то исчез! Только первые титры — Антонио, кажись, Барбоза и ещё кто-то Барбоза… короче «Лакримоза»… А может, это только реклама была (?) — короче, в следующий раз была уже другая серия…
В девятом часу явились — «Обегали все магазины, блин!» и три пузыря растворителя, на кухню, варить, делать. Ушли, я хочу есть, опять кручу ручку. В пять приходят опять — с новой партией, на кухню, закрывают дверь, зажигают конфорку, начинают варить… Я присутствую при процессе, внимательно наблюдая и изредка спрашивая что непонятно. «Кислым» (наподобие как уксусом, только более мерзко) воняет невыносимо, от жары и долго горящего газа как в аду. Выбирают, отбивают — я с замиранием сердца думаю: сейчас наверно предложат мне, и что я скажу, что отвечу?.. пресловутый первый раз… — впервые вижу, как она делает это — подсовывает руку под ляжку, втыкает инсулиновую иголочку в бугорок на кулачке, вся скорчившись, сгорбившись, давит клапан, плюётся, матерится, нервозно работает кулачком, небрежно вытирает кровь об майку, втыкает в другой бугорок, опять морщится, матерится, отсасывает кровь, растирая по губам, меняет руку, осторожно-сосредоточенно вводит иглу, морщась, давит клапан… откидывается назад, облегчённо улыбаясь, требуя прикуренную сигарету, шумно, с наслаждением затягивается, втыкает… У тех ребят, похоже, ещё большие проблемы — в вены палево, да к тому же они уже сгорели — горбун стоит с голым торсом перед зеркалом, тыкая то в вену на шее, то куда-то в грудь, второй, расстегнув ремень, идёт в сортир колоть в пах… Мне, естественно, не предложили. Себе она оставила в шприце в холодильнике «полтора кубика на утро».
Они ушли, она устроилась на диванчике смотреть какой-то непонятный немецкий фильмец. Я увивался рядом, теребя её за ноги и за руки, потом опустился на колени, продолжая теребить, но она не хотела, потребовала чипсов. Поев чипсов, настоятельно просила не мешать просмотру — фильм был абсолютно неостросюжетный, блёклый, бессодержательный и вредный как чипсы на пустой желудок, но она смотрела его, лёжа, впрочем, пока я не принимался за неё, с закрытыми глазами… Я уже отчаялся добиваться ласки (даже на диван к себе не пускает) и еды («Да пошёл ты — только и знаешь, что жрать!»), стал теребить пойти хоть на улицу — невозможно целый день сидеть в четырёх стенах, голова уже раскалывается от жары, духоты, от неискоренимого смердящего запаха. Пользуясь рекламной паузой, она раздражённо заметила, что «ничего уже не пахнет», и пообещала, что «щас погоди, всё равно надо идти с Дуней», а сама всё валялась, игнорируя мои порывы и позывы, мольбы и угрозы, то пялясь в экран, то довольно улыбаясь в сладком полусне… Конечно, она так никуда и не пошла, я купил себе бутылку пива, а собака нагадила на ковёр. Не знал я тогда, златые-милые, что могут быть у человека и иные удовольствия, полюбезнее ваших любви и секса — «Ты втыкаешь — а он лезет, ыъ!»