– Да что он может? Так, парочка пакостей. Не более того. Или вы имели в виду что-то другое?
– Нет, Тоби, – он похлопал боевого товарища по плечу. – Только то, что победа Фламии не за горами.
– Выпьем же за это! – Уинслоу подхватил бокал.
Чаши стукнулись боками – по залу эхом прокатился звон.
Они разошлись незадолго до рассвета, в час, когда крепче всего сон. В коридорах было тихо, только изредка ту или иную дверь сотрясал храп. Тобиас смог проводить Кольдта до покоев, а вот спуститься обратно начальнику помог сторожевой, которого Его светлость великодушно отпустил. Бальтазар сказал им, что в состоянии защитить себя сам, направив все усилия на то, чтобы, произнося это, не икнуть.
Ради герцога, видать, смазали петли – дверь отворилась бесшумно. Он щёлкнул пальцами, и… ничего. Ещё одна попытка высекла из воздуха искры. На третий раз объявилась рыжая сфера и повисла над дверью, заполняя помещение тёплым светом.
Каждый раз, когда он ехал домой через гарнизон, ему выделяли эти покои. Комнату всегда запирали на ключ после отъезда герцога, а, получив весть о его визите, отпирали. В крепости она была самой просторной, сочетала в себе спальню и кабинет.
Под узкими окнами без портьер стоял стол из ореха. На столешнице, обитой телячьей кожей, обосновалась кипа бумаг. Где-то под ней прятались письменные принадлежности. На спинке стула блестело позолотой резное Око. К стене примостился книжный шкаф. На все четыре лапы опирался столик с небольшим зеркалом, кувшином и тазом для умывания. Между ним и стеной разместилась не слишком широкая – примерно на полтора спальных места – кровать с балдахином. Бальтазар не любил тяжёлые пологи за то, что те мешали дышать, однако здесь бархат был уместен, так как ограждал спящего, с одной стороны, от стылости камня, с другой – от глянца утренней зари.
Это ложе ещё не знало женского тела. Теперь же его вес сминал перину. Она уснула в платье, свернулась калачиком поверх покрывала.
Боль отняла цепкие щупальца от его висков, но вымотала неимоверно. Внезапно, точно летний дождь, нахлынула усталость. И как только он разрешил себе почувствовать, что истощён, организм, сигналы которого долго игнорировали, взбунтовался, потребовал отдыха, а для этого нужно было поднять фригонку и выставить вон.
Бальтазар шагнул к ней, но не приблизился. Споткнулся о медвежью шкуру, растянутую на полу. Падать с высоты его роста – сомнительное удовольствие, но, слава Солису, кисти и колени приземлились на толстый мех. Не обошлось без ругательств. Они-то и разбудили девушку.
Та рывком села на кровати, уставилась на хозяина комнаты. В серых очах ещё стелился туман дрёмы. Губы припухли, распустилась пепельная коса. То ли вино сделало своё дело, то ли мягкое сияние светоча, однако девчонка перестала казаться Бальтазару дурнушкой, и впервые его уверенность в никчёмности подарка пошатнулась. Может, зря он отказывает себе в развлечении, разыгрывает из себя благородство? Кому от этого лучше? Ему, который посвящал службе столько времени, что позабыл, как давно позволял себе нечто подобное? Или деревенщине, для которой согреть постель герцога – честь?
Он щёлкнул пальцами.
– Смотри на меня.
От волнения её зрачки расширились, чёрными стали глаза.
– Твоя жизнь не стоит цены, что я заплатил. Понимаешь?
Элиз помедлила секунду, а затем кивнула, закусив губу. Бальтазар следил внимательно за тем, как её зубки острыми краями впивались в розовую кожу. Взгляд его спустился ниже – к балахонистому платью, скрывающему всё.
– Тогда почему эта тряпка до сих пор на тебе? Или Рори Кинг нравится тебе больше?
Перед тем, как Изабел увели, та успела кое-что прошептать. «Пережить можно всё, кроме смерти». Возможно, это был именно тот совет, в котором сейчас нуждалась Элиз. Её пальцы потянулись к хрустальной подвеске, как всегда, когда ей бывало плохо, но вместо украшения ухватили ткань, дёрнули вверх. Между её наготой и мужским взором осталась только рубашка. Тонкий хлопок натянулся между острыми вершинками, и стало заметно, как вздымается от дыхания и дрожит от стука сердца белое полотно.
Не сводя с девушки глаз, Бальтазар поднялся на ноги. Не без труда расстегнул ремешки, отбросил их на кресло возле кровати. Вслед за портупеей отправился кожаный камзол. Даже скомканной, сорочка оставалась невесомой и до мебели не долетела, растеклась белой лужицей на тёмном полу. Не с первого раза, но всё же удалось стряхнуть с голеней сапоги – стопы погрузились в прохладную бурую шерсть. Не двинулись с места только штаны из мягкой чёрной замши. Целитель сказал, будто Мышка – скромница, а страх… не его любимое блюдо.