Фламиец не двигался, только глубоко дышал, и Элиз испугалась, что тот, задремав, так и не сменит положения. К её великому облегчению, мужчина с неё всё же сполз.
В тот момент, когда он отдал кинжал моряку, Элли стала приобретением, а у собственности нет права на свободу.
Кольдт сгрёб её в охапку, придавил собой, ещё и ногу сверху закинул. Девушка не сомневалась, что в этих тисках, после всего, ей не удастся расслабиться, но тепло сильного тела, мерное движение грудной клетки, прижатой к её спине, и рокот волн где-то за стеной унесли её сознание туда, куда уходят с надеждой вернуться, – в мир беспечных снов.
Глава 8. Добрый совет
Где-то громко хлопнула дверь.
Взмах ресниц… Сверху вишнёвыми волнами ниспадают складки. К потолку тянутся резные столбики из морёного дуба, такого блестящего и гладкого, что пальцы покалывает от желания тронуть узор. Внизу – облака взбитой пены, и так сложно выбраться из этой мягкости, можно отдать небу душу, лишь бы утонуть в ней навсегда.
Усилием воли Элиз села, скомканной тканью прикрыв наготу. Ласковое сияние светоча, волнующий полумрак, – всё рассеялось, растворилось в присутствии дня, в его тревожной серости, какая наступает перед тем, как хлынет дождь.
При таком освещении герцогские покои казались нежилыми, покинутыми. Подушка рядом с Элли осиротела, из кресла исчезла одежда. Этажерка отступила от шкафа, словно в обиде. Зеркало затянулось графитовой тенью – отражение куда-то сбежало – и безжизненная поверхность напоминала воды озера в ненастный день. Даже Око на спинке стула и то потускнело, сделалось грязно-жёлтым из золотого. У открытого настежь окна одиноко чернел силуэт.
Рама стукнулась о камень с такой силой, что внутри неё задрожал витраж. Влетевший в комнату поток воздуха растрепал тёмные кудри, скинул часть бумаг со стола и бросился к девушке, чтобы покрыть её тёплую ото сна кожу мурашками, поднять еле заметные волоски на руках. Несмотря на беспорядок, учинённый ветром, Бальтазар всё же услышал шорох простыней и плотно прикрыл створку. Рёв Акмара не должен мешать ему говорить.
Он развернулся, обошёл письменный стол и уселся на его край. Руки скрестились на груди, брови сошлись на переносице, в линию превратился рот. Суровое выражение стёрло юность с его лица. Только бархатистые глаза, подчёркнутые бледностью кожи, не вязались с жёстким образом. Они и каштановые волны вводили в заблуждение, маскировали до поры до времени колючий нрав.
Одного взгляда Элли хватило, чтобы понять: она снова стала обузой. Её сердце вновь сжалось от страха перед неизвестностью. Ночь прошла, оставив смутные образы в голове, тянущую боль в низу живота и тлеющий уголёк в груди. Глупо было бы рассчитывать на перемену в отношении к ней. Яркости лучей, просеянных через тучи и витражи, будто сквозь сито, хватило, чтобы подсветить действительность, явить истинное положение вещей.
– Я сделал для тебя достаточно, чтобы не беспокоиться о твоей дальнейшей судьбе. Однако мы в ответе за тех, кого приручили.
На последнем слове Элиз едва не хмыкнула, но вовремя опомнилась и сдержалась. Говорить с герцогом – честь, быть спасённой им – милость, услужить ему – счастье. И какая разница, что приручают животных? Как же Кольдт назвал её, когда впервые увидел? Ах да! «Серая, невзрачная мышь». Забавная зверушка – и только. Вот чем она была для него.
– Исходя из этого, я решил…
Элли съёжилась, точно в ожидании удара.
– …Взять тебя в Лайт-Тауэр. Люди твердят, будто ты разбираешься в травах. Мой дядя – врач, к нему ходит весь замок, деревня, и порой он навещает солдат здесь, в гарнизоне, – словом, помощь не помешает. Я приближу тебя к нему. Но не к себе. Держись на расстоянии, не высовывайся, не путайся под ногами, не болтай, не предавай, и жизнь твоя будет сытой и безопасной. Поняла?
Он щёлкнул пальцами, как уже делал ночью, чтобы привлечь её взгляд, и Элиз так же, как и тогда, закусила губу до ранок, прежде чем согласиться на всё. Ах, если бы она могла вернуться в Криот – деревеньку, где герцог Наутикский был только героем страшилок, а не живым человеком из плоти и крови!.. Но до родных краёв не добраться, и лекаря там больше нет, и отчий дом, должно быть, продан с молотка. «Пережить можно всё, кроме смерти», а предложение и впрямь щедрое. К тому же Изи будет рядом, ведь, если даже Кольдт сжалился над Мышкой, вряд ли тот воин с добрыми глазами бросит здесь красавицу-швею.
Сжимая в ладони кулон, девушка кивнула. На лице Бальтазара не отразилось никаких эмоций – ни радости, ни досады. Бесстрастным голосом он произнёс: