«Значит, клин клином», – решила она и, откинув одеяло, стала осторожно, чтобы не тревожить Изабел, спускать ступни с изножья кровати.
Она сползла на пол, очутилась на четвереньках. Прислушалась – ни шороха. Изабел и Оливер спали, измотанные дорогой и дежурством у постели больной. Элли медленно поднялась на ноги. Конечности угрожающе тряслись, а всё же держали.
Платье свисало со спинки кривого стула. Шаг за шагом она добрела до неказистого предмета мебели. Оглянувшись на гвардейца, глаза которого по-прежнему прикрывали руки, стянула с себя вымокшую за ночь с лихорадкой рубашку и развесила на стуле вместо платья. Последнее пришлось надеть на голое тело, но всё лучше, чем снова захворать.
Всё-таки недаром Бальтазар прозвал её Мышкой. Тихонько, словно юркий зверёк, Элли выскользнула за дверь. Новое помещение встретило большим количеством окон, и она зажмурилась от решетивших воздух полос, в которых плавали блестящие чешуйки пыли.
Когда глаза привыкли, Элли разглядела длинный стол с чистой скатертью, лавку, накрытую шкурой. На стенах висели связки трав, лука, чеснока. На открытых полках стояли горшки разных размеров и форм. Шкафчик с резными дверцами прятал от любопытных взоров свои секреты. В чугунной печи едва слышно шипели угли, наполняя комнату теплом. Льняная занавеска, закреплённая на балке у потолка и спускающаяся до самого пола, отделяла дальний угол от остального пространства. За ней наверняка притаилась кровать, и Элли попятилась, боясь вторжением разбудить хозяев дома.
Под её стопой скрипнула доска, занавеска отъехала в сторону. Над скромным ложем возвышался человек. Тот самый старик, что накануне спорил со старостой из-за пленниц, теперь разминал поясницу боковыми наклонами. Элли не знала, что предпринять. Её взгляд метался по комнате в поисках укрытия. Первым порывом было ввалиться обратно к друзьям, но её учили, что сбегать невежливо. Так она и стояла на пороге, не в силах пошевелиться. Из оцепенения её вывел знакомый дребезжащий голос:
– Во! Ожила, значится. Это ты правильно, это молодчина. Умереть – дело нехитрое, всегда успеешь!
Элли посмотрела на старика. Тот потянулся к изголовью кровати, на которое облокотилась его вечная спутница, сгрёб её кривое, сучковатое тело в пятерню и, опираясь на него, доковылял до лавки. Уселся напротив девушки. Руки, сухие, узловатые, легли на верхушку палки крест-накрест, когда старик выставил ту перед собой. Линялые глаза исследовали лицо Элиз, а она, вспомнив о приличиях, склонила голову, коснулась пальцами лба.
– Тебе бы поесть, немощь – в чём только душа держится? – да не рыбин, а молока козьего. Я для внука сберёг, а этот непутёвый ушёл в ночь, прихватив бутыль побольше. Ему мы лучше натрём хренку в квас! – он весело подмигнул Элиз, и она не сдержала улыбки.
Взгляд старика устремился вниз, на босые ступни, которыми Элли перебирала в попытках согреться. Она не нашла обувь, да и не особо искала – боялась шуметь. Холодные доски, меж тем, бодрили не хуже ушата воды из проруби.
– Поди сюда, дочка, присядь, – старик похлопал по скамье.
Стоило Элли запрыгнуть на лавку, дверь в комнату распахнулась. В открывшемся проёме возникла фигура Изабел. Обнаружив пропажу, швея судорожно сглотнула и, растирая ладонью центр груди, привалилась к косяку.
– Слава Астере, – выговорила она, – ты здесь…
– Тута, тута, – проворчал старик, – где ж ей ещё быть?
Тем временем за спиной Изи показался Оливер. Он положил ладони швее на плечи, и Элли, заметив, что та не сбросила их, опустила голову, пряча улыбку.
– Проснулся, голубчик? Чего тогда стоишь, к бабе будто цепью прикованный? Воду неси, за съестным лезь в подпол! Девки твои, чай, не духи лесные, их кормить надобно от случая к случаю! Или, скажешь, не так?
Оливер отпрянул от Изабел. Его пальцы прошлись по волосам, оправили камзол, по-военному вытянулись вдоль бёдер.
– Прости, отец, растерялся со сна. Говори, что делать.
Впервые за долгое время Элли чувствовала себя хорошо. Она запивала ржаную краюху подогретым молоком, прислушиваясь к беседе Оливера с гостеприимным, лишь с виду брюзгливым хозяином. По телу разлилось приятное тепло, на душе воцарился покой. В груди почти не пекло, ведь в прошитой лучами комнатке не было ни Бальтазара, ни леди Торн, никаких презрительных взглядов. Ей привычна была простая жизнь. Будь её воля, она бы осталась здесь, но… На крыльце загромыхало. Кто-то тяжело топал по ступеням, сбивая с подошв снег. Дверь открылась – в дом проник поток света. В перламутровом прямоугольнике на полу появилась тень, но она ускользнула, как только на неё наступил Даниэль Фолкнет.