Око вызолотило его волосы, вопреки зиме выкрасило кожу в бронзу, дотянулось до дна янтарных глаз. Уголок его губ дёрнулся вверх при виде Элли. Он толкнул створку, явно не рассчитав силу. Та с грохотом захлопнулась, и он зашипел, сжимая ладонями голову, как если бы проверял на спелость тыкву.
– Дед, – простонал Дэнни, – а, дед. Дай кваску, да поострее.
Старик подмигнул Элли: мол, «А я что тебе говорил?», и подвинул к краю стола горшочек с пряно пахнущей жижей.
Наступая носками на пятки, Даниэль избавился от сапог. Стряхнул с плеч полушубок, повесил на крюк у двери. На молодом человеке осталась лишь тонкая рубашка, да и та расшнуровалась, открыв, к смущению девушек, загорелую шею и грудь. Даниэль же застенчивостью не страдал. Даже не пытаясь поправить одежду, уселся рядом с Элли.
– Жилет забыл, – ехидно заметил старик.
– Не забыл, его Зар сжёг, – Дэнни подтянул к себе миску.
– Что, магией?! – округлил глаза Оливер.
– Нет, зачем, бросил в печку. Сказал… – он пощёлкал пальцами, вспоминая: – «Красота спасёт мир. Эта вещь его убивает».
За столом воцарилось молчание. Только плечи Изабел мелко тряслись, и ещё она зачем-то прикрыла рот кухонным полотенцем. Дэнни ухватил ложку, согнулся над миской, вдохнул терпкий аромат и отстранился.
– Не могу…
Он глубоко дышал, сдерживая спазмы. На висках выступил пот. Губы сжались в струну, побелели.
Элли взяла со стола чистую кружку. В небольшом бочонке в углу нашлась вода. В связках на стенах – мята, ромашка, чабрец, зверобой; в шкафу – ягоды шиповника и немного мёда. Она поставила кружку на печку. Сама стала ждать рядом. Благо Изи успела притащить обувку. Как только сбор заурчал, пустил пар, ударил в ноздри горько-сладким, Элли обхватила кружку заранее стянутой с крючка прихваткой. Вернулась к столу и, довольная собой, сунула готовый отвар Даниэлю под нос.
Тот посмотрел на неё вопросительно. В глазах девушки не было ни враждебности, ни смеха, лишь интерес и нетерпение. Сквозь вязкую муть, в которую, казалось, превратился его мозг, пробилось понимание. Бальтазар будто бы упоминал, что одна из пленниц – травница. Он наклонился к посудине, втянул густой дух. Запах приятный. На вкус – первый глоток оставил во рту горечь трав, ягодную кислинку и сладость мёда – ничего, даже очень.
Напиток, увы, кончился быстро. Дэнни осушил кружку, обжигая пальцы, губы и нёбо. Боль отступала мягко, как море во время отлива. Тошнота отпустила горло, которое сдавливала до сих пор. Желудок перестал бунтовать и потребовал пищи. Рукам вернулась твёрдость.
«А Мышка-то у нас волшебница!» – подумал Дэнни, а вслух спросил:
– Можешь сделать ещё?
Пока мужчины помогали старику по хозяйству, женщины собирались в дорогу в комнатке, из которой на рассвете сбежала Элиз. Какая-то добрая душа (Оливер?..) принесла сюда их сумки.
Элли откопала свежие рубашку и платье. Это был последний комплект чистой одежды, и она надеялась, что по пути в замок их не настигнет ещё какое-нибудь бедствие. В противном случае надеть будет нечего. Но тогда ей и не понадобятся вещи, ведь новые испытания она попросту не переживёт. Элли уложила грязное бельё на дно сумки и, чтобы облегчить работу гребню, запустила в спутанные пряди пальцы.
– Давай помогу, – предложила Изабел.
Изи уже облачилась в простое, но отлично сидящее платье. Заплела волосы. Почистила накидку от грязевых брызг. От глаз Элли не укрылось, что швея схуднула, точёное лицо осунулось, с переносицы не сходил залом. Если красота Изабел пострадала от злоключений, что уж говорить о ней, об Элли? Наверняка она похожа на живой труп. Как бы там ни было, Элли мысленно благодарила Изабел за заботу, за осторожные, не тревожащие рану, прикосновения к голове, за аккуратную – волосок к волоску – косу.
На прощание Изабел и Оливер поклонились старику. Одна – коснувшись лба, другой – по-фламийски, с прижатым к сердцу кулаком. Он и опомниться не успел, как Элли, привыкшая жить словно вольный ветер, взяла в свои руки его сморщенную ладонь и прижалась губами к тыльной её стороне. Она поцеловала эту руку так, как не раз целовала руку отца, прежде чем тот оставил её одну в этом мире. Глаза старца, того же чайного оттенка, что и у внука, только поблёкшие с годами, увлажнились. Несколько раз он порывался что-то сказать, но лишь погрозил пальцем.
– Бывай, Захария! – сказал Дэнни и толкнул дверь.
За ним вышли остальные.
Ночью Астера топила окрестности в жидком серебре. Утром Око Солиса напитало снежную глазурь розовым сиропом. Деревья и дома отбрасывали тонкие сиреневые тени. С резных коньков срывались капли, похожие на самоцветы. Они разбивались на сотни радужных брызг, падая вниз. Акмар зарумянился, заурчал волной, разнежился. Скалы укутались в мягкие, пастельные тона. Элли с замиранием сердца следила за птицами – резкими росчерками на фоне дымчатых скал. Дэнни повёл их в горку, прочь от берега, прокладывая тропку между пыхтящими трубами домами.