– О, Астера! – схватилась за голову Изабел, которую Элли посвятила в суть дела. – Да ведь же ты будешь там совсем одна! И это тогда, когда ты только привыкла к новому дому! Им всё мало… этим кровопийцам… – договорить ей помешали слёзы, сдавившие горло.
– Изи…
– А что, Оливер? Укоряешь, а правда-то моя! – она покачала головой. – Садясь на корабль, мы думали, что обретаем свободу, а угодили в клетку худшую, чем наше захолустье. И стоит сделать шаг, чтобы глотнуть свежего воздуха, как натягивается цепь, на шею давит обруч. Нельзя даже дышать без разрешения!
– Вам оставили самое ценное – жизнь, – пробормотал Оливер, поднимаясь из-за стола.
– Прости, Олли, – плечи красавицы поникли, голос ослаб. – Я знаю, что в сравнении с другими, с нами обошлись неплохо. Просто… не хочу расставаться с Элиз.
Мужчина улыбнулся ей мягко, словно ребёнку.
– Говоришь так, будто прощаешься. Мышка и так, считай, жила во флигеле. Почти ничего не изменится, вот увидишь.
– Вот именно, Олли, вот именно! Она работала днями напролёт, теперь им понадобились её ночи! Ни минуты покоя! Да и где ж ему взяться, если Амираби правят мужчины, а те ненавидят мир и обожают войну?..
Пламенная речь Изабел оборвалась, стоило ей заметить выражение лица Оливера, в котором смешались сожаление, вина и боль.
Элли воспользовалась паузой, чтобы утихомирить подругу. С самого начала та поддерживала и подбадривала её, и имела право на минутную слабость, но в возмущении, как они убеждались уже не раз, не было проку. Это был один из тех случаев, когда следует принять всё как данность и не пытаться исправить то, что не зависит от тебя.
Она показала, что всё в порядке и что любит своё дело, что Изи не нужно мучать себя, а просто приходить в гости почаще, да и сама Элли будет прибегать при первой же возможности.
«Всё будет хорошо», – уверила она и, обняв подругу, преувеличенно бодро направилась за скудными пожитками.
***
Оливер проводил Мышку до флигеля. Домой он возвращался неторопливо, неохотно. Невесёлые думы давили, делали походку грузной. Какие бы стратегии ни изобретало его мягкое сердце, ум подталкивал к единственно верному решению.
Изабел нашлась в спальне. Перекладывала вещи в сундуке, время от времени утирая рукавом щёки. Он замялся на пороге – не хватало решимости вторгнуться в святая святых. Разговор между ними так или иначе должен был состояться, но от волнения оклик вышел слабым. Фригонка не остановилась. Да что там! Даже не подняла головы.
– Нам нужно кое-что обсудить, сейчас, – сказал твёрже.
Изабел опустилась на краешек кровати вместе с тонкой сорочкой, по вороту которой были вышиты голубые снежинки. Её ладони разглаживали ткань на коленях, в то время как взгляд перетекал из одного угла комнаты в другой. Глубокий вздох сообщил Оливеру, что вопреки своим желаниям она готова слушать.
– Теперь, когда Элли здесь нет, я должен уйти.
Она посмотрела на него. Впервые с той минуты, как он вернулся. Глаза её до сих пор были красны, и Оливер пожалел, что поторопился, не дал отойти от потрясения. Отступать, тем не менее, было поздно.
– Мне всё равно пришлось бы перебраться в казармы. И мы не можем жить одни – поползут слухи…
– Слухи? – встрепенулась Изабел. – Что мне до них? Обо мне судачили до замужества, во время, а пуще всего – после! Здесь ещё полегче, чем в Криоте. Местным даже в голову не приходит, что серые глаза и косы угрожают чести их мужей!..
Она осеклась. Щёки её побагровели, взгляд метнулся вниз.
– Я ведь дурная женщина, Оливер.
– Неправда.
– Много ты знаешь!
– Я знаю достаточно! – он отвернулся, чтобы скрыть эмоции, но голос, надтреснутый, возбуждённый, выдал всё: – Я знаю, что ты отзывчивая, честная, надёжная. Замечательная подруга. Никогда не бросишь в беде. Заботливая, у тебя золотые руки. И я люблю, когда ты поёшь за шитьём.
– Олли…
– Нет, не прерывай меня, а то не решусь… А, зараза! Как же страшно! Даже кончики пальцев немеют!.. А ведь я солдат. И уже не мальчик. Моим уделом всегда была война, не любовь. Я считал, что умру, так и не узнав, не отведав…Так я думал до того вечера в гарнизоне. А потом увидел тебя, твою мягкую красоту, и понял, что костьми лягу, но не отдам! Я бросил бы к твоим ногам всё, но не могу дать ничего – с фригонцами мы не можем иметь законных отношений.
Он боялся получить тишину в ответ, но услышал что похуже. Смех! Звонкий женский смех швырнул его с небес на землю. Он кивнул сам себе – всё верно, его чувства нелепы. И нашёл было силы последовать вон, как его остановил вопрос: