— Жаль, что уже так поздно. Отчасти, хотя и не совсем, это потому, что так мне было удобнее. У меня был назначен визит к зубному врачу, и мне не хотелось его отменять. Кое-кто на нашем острове, если только решится говорить откровенно, чего здесь никто никогда не делает, скажет вам, что я старая эгоистка. Хотя бы это у меня общее с Натаном Оливером.
— Вы его не любили?
— Он был из тех, кто не выносит, чтобы их любили. Я никогда не считала, что гениальность может служить оправданием дурному поведению. Оливер был иконоборец. Он приезжал каждые три месяца, с дочерью и литредактором, жил здесь по две недели, нарушая привычный нам спокойный образ жизни. Ему удавалось убедить всех постоянных обитателей Кума, что мы — сборище ничтожеств, бегущих от реальной жизни; что мы, подобно старому маяку, всего лишь символы, реликвии прошлого. Он взрывал наш душевный покой. В этом смысле ему и правда удавалось осуществить свои иконоборческие цели. Можно было бы сказать, что он — неизбежное зло.
— А разве он сам не бежал бы от реальной жизни, если бы переехал и стал жить на Куме постоянно? — спросил Дэлглиш.
— Так вам и об этом сказали? Я не думаю, что он так охарактеризовал бы свой переезд. По отношению к себе самому он сказал бы, что ему, как писателю, уединение необходимо для того, чтобы осуществить свои творческие замыслы. Он отчаянно жаждал написать роман, который был бы не хуже предпоследнего, хотя сам понимал, что его талант угасает.
— Он это чувствовал?
— О да! Боязнь утратить талант и боязнь умереть — вот его величайшие страхи. И разумеется, чувство вины. Если вы решаете обойтись без своего личного бога, то абсолютно нелогично обременять себя сознанием иудео-христианского греха. Тогда вы обречены страдать от психологического дискомфорта, испытывая чувство вины без утешительной надежды на отпущение грехов. У Оливера было много причин испытывать чувство вины, как, впрочем, и у каждого из нас.
Мисс Холкум помолчала. Поставив свой бокал на столик, она смотрела на угасающий в камине огонь. Потом продолжала:
— Весь Натан Оливер — это его талант… его гениальность, если считать, что это более подходящее слово. Если бы он это утратил, осталась бы лишь пустая оболочка. Так что он страшился двух смертей сразу. Я видела, как такое происходило с блестящими, замечательно успешными людьми, с которыми была знакома, с которыми знакома и до сих пор. Мне кажется, что женщины встречают неизбежное с гораздо большим стоицизмом. Этого нельзя не заметить. Каждый год я езжу в Лондон на три недели, повидаться с теми из моих друзей, которые еще живы, и напомнить себе, от чего я бегу. Оливер был перепуган, не уверен в себе, но он не мог совершить самоубийство. Нас всех привела в замешательство его смерть, мы по-прежнему пребываем в замешательстве. Какими бы ни были улики, противоречащие версии о самоубийстве, именно самоубийство представляется всем единственно возможным объяснением. Но я этому не верю. К тому же он никогда не выбрал бы такой способ убить себя, это уродство, ужас, унижение, этот метод самоустранения, словно в зеркале отражающий образ всех несчастных повешенных, вот уже много веков болтающихся на виселицах. Да и образ их палачей, использующих тела своих жертв, чтобы лишить их жизни… Не потому ли мы все находим этот способ таким отвратительным? Нет, Натан Оливер не стал бы удушать себя. Его метод был бы таким же, какой выбрала бы я: вино, таблетки, удобная кровать, должным образом облеченное в слова прощание, если бы у него было настроение прощаться. Он тихо и благородно отошел бы в вечную добрую ночь.
Она снова помолчала, потом сказала:
— Я была там, как вы знаете. Разумеется, не тогда, когда он умер, но когда его сняли. Только его не просто сняли. Гай и Руперт никак не могли решить, спустить ли его вниз или поднять наверх. Несколько минут, которые, казалось, тянулись бесконечно, он болтался на веревке, как детская игрушка «йо-йо» — чертик на ниточке! Вот тогда-то я и ушла. Я, как и многие, тоже довольно любопытна, но вдруг обнаружила в себе атавистическое отвращение к неуважительному обращению с мертвым телом. Смерть устанавливает определенные нормы поведения. Вы-то, конечно, к такому привыкаете.
— Нет, мисс Холкум, — возразил Дэлглиш. — Мы к такому не привыкаем.
— Моя неприязнь к Оливеру носила более личный характер, чем всеобщее неодобрение дурных черт его натуры. Он жаждал выставить меня из этого коттеджа. Согласно уставу фонда я имею право жить здесь, но устав не определяет, какое именно жилье должно быть мне предоставлено и могу ли я взять с собой слугу. В этом смысле, я полагаю, можно утверждать, что у него имелись некоторые причины выражать недовольство, хотя он сам тоже всегда приезжал с сопровождающими. Руперт, разумеется, скажет вам, что Оливеру действительно невозможно было отказать, и уж никак не на том основании, что он ведет себя на Острове вызывающе. В уставе фонда говорится, что ни одному человеку не может быть отказано в приеме, если этот человек, будь это женщина или мужчина, родился на острове Кум. Это вполне безопасное условие. С восемнадцатого века начиная, никто не был рожден на этом Острове, кроме Натана Оливера, да и он подпадал под это условие только потому, что его мать приняла родовые схватки за несварение желудка и он явился на свет на две недели раньше срока, к тому же, как я понимаю, более или менее впопыхах. Оливер был особенно настойчив в этот приезд. Его предложение заключалось в том, что я должна переехать в коттедж «Чистик», чтобы он смог занять мой коттедж. Все это звучит вполне обоснованно, только я не имела и по-прежнему не имею намерения переезжать.
В ее словах не было ничего для Дэлглиша нового, и не ради этого он явился в коттедж «Атлантик». Он чувствовал, что Эмили Холкум знает, почему он пришел. Она наклонилась положить небольшое полено в догорающий камин, но он предупредил ее попытку и осторожно пододвинул полено поближе к огню. Голубые язычки пламени принялись лизать дерево, и огонь ожил, заблистав на полированном красном дереве, бросая отсветы на кожаные корешки книг, на каменные плиты пола и высвечивая великолепные краски ковров. Эмили Холкум наклонилась и протянула к огню ладони с длинными, в тяжелых кольцах, пальцами. Теперь он видел ее лицо в профиль, тонкие черты вырисовывались на фоне пламени, словно камея. С минуту она хранила молчание. Дэлглиш, прислонившись затылком к спинке кресла, ощущал, как боль в руках и ногах потихоньку ослабевает. Он понимал, что скоро ей придется заговорить и что ему нужно быть готовым ее выслушать, не пропустив ни слова из того, что она наконец решила ему рассказать. Жаль только, что голова у него такая тяжелая, что он с трудом преодолевает желание закрыть глаза и целиком погрузиться в этот покой и комфорт.
Немного погодя она сказала:
— Пожалуй, я готова выпить еще немного вина, — и протянула ему свой бокал.
Дэлглиш наполнил бокал до половины и налил себе вторую чашку чая. Чай казался ему безвкусным, но горячая жидкость поддерживала силы. А Эмили Холкум начала говорить:
— Я откладывала нашу с вами встречу, потому что есть два человека, с которыми мне нужно было сначала посоветоваться. Однако теперь, когда Раймунда Шпайделя отправили в больницу, я решила считать, что он все равно дал бы мне разрешение рассказать вам эту историю. Однако, решившись это сделать, я полагаю, что вы придадите ей не больше значения, чем она того заслуживает. История эта давняя, и знаю о ней главным образом я одна. Она вряд ли может пролить свет на причину смерти Оливера, но в конечном счете это вам самому придется решать.
— Я разговаривал с доктором Шпайделем в субботу вечером, — сказал Дэлглиш. — Он не сообщил мне, что уже говорил с вами. У меня создалось впечатление, что он человек, скорее доискивающийся правды, чем ее нашедший, но, мне думается, он все же не был вполне откровенен. Разумеется, он уже тогда плохо себя чувствовал. Возможно, он полагал, что разумнее всего подождать развития событий.
— А теперь, когда он серьезно болен и ему повезло оказаться недосягаемым для вас, — сказала мисс Холкум, — вам хотелось бы узнать правду — всю правду, и ничего, кроме правды. Вероятно, это самая напрасная клятва, какую кто-либо когда-либо бывает вынужден приносить. Мне неизвестна вся правда, но я могу рассказать вам то, что мне известно.
Она откинулась на спинку кресла, пристально глядя на языки пламени в камине. Дэлглиш сидел, не сводя глаз с ее лица.