Плевать, что угон автомобиля совершенно против закона. Плевать, что, возможно, меня будут преследовать - я уже сделал свой выбор. Ещё тогда, когда не обнаружил тебя в нашем доме.
Сейчас я остановился в каком-то посёлке, чтобы перекусить и подзаправиться, поэтому и пишу письмо - возможно, здесь есть, где его отправить. Не пиши мне ответа сейчас - хотя, сомневаюсь, что подобные идеи вообще могут прийти в твою голову. Когда я достигну своей конечной точки маршрута, я обязательно напишу тебе, указав нужный обратный адрес.
Угнанный мною "Форд" - мой корабль. Мой маяк - мой Polaris. Я - мореплаватель земной тверди, скользящий на ветрах любви, смешанной с безумием.
Целую в твои тонкие бледные губки,
Твой Э.
13 сентября 1920 г.
Дорогая, милая, родная моя Оливет!
Минуло лето, и вот я достиг конечной точки своего пути.
"Форд" доктора сгинул в безвестном болоте ещё в начале июня, поэтому мой дальнейший путь был долог и тернист. Я шёл пешком, порою некоторые промежутки пути проезжал на попутных экипажах; нередко приходилось плыть - на лодке и даже самому. Я спал в чужих сараях, сеновалах, порою под открытым небом или в корнях поваленных елей. Я питался тем, что удавалось украсть у фермеров, либо же подножным кормом, который удавалось добывать в лесу. Гнус терзал моё тело, дождь заливал мне глаза. Не исключено даже, что я подхватил какую-нибудь болезнь. Но путь мой был проложен маяком, а сердце грел твой образ. Потому я здесь, потому я жив.
Оказывается, пешком путешествовать лучше, чем в машине. Да, не так быстро - но нет совершенно никаких опасений, что собьёшься с установленного курса. Это был мой хадж, мой поиск Святого Грааля - и он завершился.
Я стою на крутом берегу. Океанические брызги, солёные и холодные, долетают до моего лица. Мыс Гнева. Доктор говорил, я должен его помнить. И, действительно, возникает такое чувство, что я тут уже был. Но при чём тут 1915 год? Никак не могу взять в толк.
Вокруг на многие мили ни души. Пустоши, холмы, ни единого деревца, ни единой фермы, ни единого домика. Только тот, что за моей спиной. Двухэтажный, с мансардой, старый, немного просевший. Дверь была опечатана, окна заколочены - видно, что он заброшен уже несколько лет, и, судя по окружающей меня земле, с момента закрытия дома здесь никто не бывал. Да и кому могло бы понадобиться жить тут, на открытой всем ветрам площадке, где совершенно нечем заняться, кроме как предаваться какому-нибудь монотонному ремеслу - или угрюмому отшельничеству. Пожалуй, я займусь последним. Здесь меня вряд ли кто-то найдёт. Разве что Блад... но не обязательно, совсем не обязательно.
Я расколотил дверь и окна. Внутри царило полнейшее запустение, однако отыскались кое-какие инструменты, утварь, листы бумаги, дрова. Я решил обосноваться в мансарде, поскольку там разруха ощущается меньше всего, а из окна открывается прекрасный вид на холодные океанические волны. И на маяк.
Я вижу его, теперь гораздо отчётливее. Но, тем не менее, не могу понять, где находится та башня, что несёт на себе его огонь. Ведь там, дальше на север, только бескрайнее море да парочка островов - но это уже совершенно не укладывается ни в какую объективную картину. Видимо, маяк - действительно порождение моего больного рассудка; тем не менее, он привёл меня именно на мыс Гнева. Странно, очень странно.
В мансарде есть очаг, так что мне не будет холодно; из найденного внизу барахла я смастерил себе ложе, а также постарался заткнуть щели в стенах - ведь скоро станет совсем холодно, а мне совершенно не хочется замёрзнуть. С едой и водой будет туго, ведь как я уже упоминал, местность необитаема, и украсть ничего не получится. Однако я видел, что среди камней футах в ста от моего нового обиталища чернеются какие-то норы. Вполне возможно, это жилища кроликов, а значит, несколько силков обеспечат меня постоянным обедом и ужином. Воду можно собирать во время дождя, благо, какие-то посудины валяются по углам первого этажа, - либо можно попробовать разыскать родник. Не хватает только виски или табака - но чего нет, того нет, хотя, возможно, что-нибудь из этого и завалялось в этом доме.
Только я и пустынная природа вокруг. И ревущий раненным титаном океан - но разве Океан и не был титаном? И ты - пускай и далеко отсюда, но взлелеянная в моём сердце. Хотя, будь ты рядом со мной в этом доме, это было бы замечательно. Ты и я - и торжественное запустение вокруг. Ты бы играла на арфе - и гномы покидали бы свои подземные убежища, чтобы усладить слух твоей воистину неземной игрой; лёгкие сильфы прекратили бы свои бесконечные игрища, замерев от красоты извлекаемых тобою звуков; ундины поднялись бы со дна морского, позабыв о своих раздувшихся посиневших возлюбленных из числа каперов; и даже саламандры застыли бы в благоговейном изумлении перед твоей игрой. А я - я бы сидел в уголке и, улыбаясь, писал очередные зловещие истории, столь контрастные по сравнению с твоими сказочными музыкальными зарисовками.
Да. Пожалуй, стоит вернуться к писательству. Всё равно надо будет как-то убивать свободное время, и, быть может, я смогу сделать это с пользой, написав очередной роман. Или повесть. Или сборник рассказов.
Это письмо пока не могу отправить, сама понимаешь, до ближайшего почтового отделения очень далеко. Но, как только будет повод и возможность отправиться до населённого пункта, я всенепременно захвачу с собой письмо.
Жаль, что тебя сейчас нет рядом. Тебе бы очень понравилось здесь. Этот дом гораздо лучше той фешенебельной квартиры за океаном, в которой наверняка вы живёте с этим ублюдком Уиксли, да подотрутся его полотнами в клозете!
Ну да ладно. Целую. Скучаю.
Эв. - Бу.
1 октября 1920 г.
Дорогая, любимая Оливет!
Около месяца я здесь, на этом пустынном берегу своего одиночества. Никто не беспокоит меня, ни единой весточки из жестокого мира, который я оставил, не доходит до моего отшельнического удела. Какие-то острокрылые белые птицы кричат каждый день, паря над волнами бескрайнего океана; ночью же лишь разгневанный шум этих самых волн тревожит моё уединение. Порой я вижу вдали корабли, похожие на чёрные точки, которые ты поставила на страницах моего существования. Они проходят мимо, и совершенно не подозревают обо мне - не подозревают и о ещё одной точке, холодной и далёкой, что сияет далеко на севере. Благодаря которой я здесь - всё ещё здесь.
Я сумел довольно сносно обустроить свой быт. Пресной водой меня обеспечивает родник, бьющий неподалёку. В силки исправно попадают кролики, худые, но многочисленные - их мясо жестко, но это лучше, чем ничего. Можно было бы попробовать ловить рыбу - скорее всего, её здесь много, иначе птицы не устроили бы в скалах свои гнёзда. Но к воде не подступиться - берега мыса Гнева круты, сплошь испещрены трещинами, а внизу волны бьются об острые камни. Будь ты здесь, я бы не подпускал тебя близко к краю обрыва, не хватало бы ещё, чтоб ты свалилась вниз. Но ты не здесь, а далеко за океаном, на спокон веку прогнившем Западе, и надеюсь, у тебя всё в порядке - насколько может быть в обществе твоего избранника.
Небольшие проблемы возникают с дровами - я израсходовал те небогатые запасы, что нашёл в доме. Очаг приходится топить той древесиной, что порой можно обнаружить в окружающей дом пустоши, и самим домом, медленно и аккуратно разбираемым мною на доски.