Они уселись за обеденный стол, Миранда — с таким спокойствием, как будто принимала гостей, явившихся с обычным визитом. И тут они услышали чьи-то затрудненные шаги вниз по лестнице, и в комнату вошел молодой человек. Он должен был слышать, как они постучали в дверь, должен был знать, что они пришли, и все же его взгляд перебегал с Дэлглиша на Кейт и обратно так, будто он поражен их присутствием. Он был в голубых джинсах и темно-синем ворсистом свитере, чей лохматый ворс лишь подчеркивал хрупкость его фигуры. В отличие от Миранды Оливер молодой человек выглядел совершенно подавленным то ли горем, то ли чувством страха, а может быть, и тем, и другим. У него было юношеское лицо, лицо человека уязвимого, и совершенно бесцветные губы. Каштановые волосы, короткая челка над глубоко посаженными глазами, придавали ему вид монастырского послушника. Дэлглиш прямо-таки ожидал увидеть тонзуру.
— Это Деннис Тремлетт. Он был литредактором и секретарем моего отца, — представила его Миранда Оливер. — Думаю, мне надо сказать вам, что мы с Дэннисом помолвлены и собираемся пожениться… впрочем, возможно, мой отец упоминал об этом вчера за обедом.
— Нет, — ответил Дэлглиш. — Нам об этом не говорили. — На миг он задумался, не следует ли поздравить молодых людей с этим событием. Вместо поздравления он сказал: — Пожалуйста, присоединяйтесь к нам, мистер Тремлетт.
Тремлетт подошел к столу. Дэлглиш заметил, что он прихрамывает. Поколебавшись немного, он выбрал стул рядом с Мирандой. Она взглянула на него — взгляд был собственнический и чуть-чуть угрожающий — и протянула ему руку. Казалось, он не уверен, следует ли взять эту руку в свою; их пальцы на миг соприкоснулись, затем Деннис спрятал руки под крышкой стола.
— Вы помолвлены недавно? — спросил Дэлглиш.
— Мы поняли, что любим друг друга, во время папиной последней поездки в Штаты. Если точно, это случилось в Лос-Анджелесе. Но мы не объявляли о нашей помолвке до вчерашнего дня. Я сказала об этом отцу вчера вечером.
— Как он воспринял эту новость?
— Он сказал, что довольно давно подозревал, что мы начинаем все больше нравиться друг другу, и эта новость его не удивила. Он обрадовался за нас, а я вкратце рассказала ему о наших планах на будущее, что мы могли бы жить в лондонской квартире, которую он купил, чтобы Деннис мог ею пользоваться, и что мы позаботимся о том, чтобы за ним хорошо ухаживали, и что мы с Деннисом будем по-прежнему приходить к нему каждый день. Он понимал, что не сможет обойтись без нас, и мы собирались сделать все, чтобы такого не случилось, но, конечно, это означало бы, что какие-то перемены в его жизни все-таки произойдут. С тех пор мы все думаем, может, он только делал вид, что рад за нас, что на самом деле гораздо больше беспокоился, что будет вынужден жить один. Но ведь ему не пришлось бы! Мы собирались найти надежную экономку, и мы все равно целый день были бы у него… Но может быть, эта новость потрясла его в тот момент гораздо больше, чем мне представлялось.
— Значит, вы одна пришли сообщить эту новость вашему отцу? — спросила Кейт. — Вы не захотели противостоять ему вместе?
Глагол «противостоять» был выбран явно неудачно. Лицо Миранды Оливер залилось краской возмущения, и она ответила Кейт резко, едва разжимая губы:
— Я не противостояла ему. В конце концов, я ведь его дочь. Не было у нас никакого противостояния. Я сообщила ему эту новость, а он был счастлив ее услышать, во всяком случае, мне так тогда подумалось.
Кейт обратилась к Деннису Тремлетту:
— Вы разговаривали с мистером Оливером после того, как ваша невеста сообщила ему о помолвке?
Тремлетт часто моргал глазами, словно пытаясь сдержать слезы, и было совершенно очевидно, что ему трудно встречаться с Кейт взглядом.
— Нет, не представилось возможности. Он обедал в Кум-Хаусе и вернулся домой, когда я уже ушел. А когда я пришел утром, его уже не было дома. Я его больше не видел.
Голос Тремлетта задрожал.
Кейт повернулась к Миранде Оливер:
— А как чувствовал и вел себя ваш отец, с тех пор как вы приехали на остров? Он не казался вам расстроенным, обеспокоенным, как-то не похожим на себя?
— Он был очень молчалив. Я знаю, что он беспокоился, что стареет, беспокоился, что его талант ослабевает. Он об этом не говорил. Но ведь мы были очень близки. Я чувствовала, что он несчастлив. — Она повернулась к Тремлетту: — Ты ведь тоже чувствовал это, милый?
Это нежное обращение, почти шокирующее своей неожиданностью, Миранда произнесла смущенно, как новое для нее слово, не совсем еще освоенное, и прозвучало оно не столько ласково, сколько демонстративно. Казалось, Тремлетт не обратил на это никакого внимания. Взглянув на Дэлглиша, он сказал:
— На самом деле он не очень-то со мной откровенничал. Не такие у нас с ним установились отношения. Я был всего лишь его литредактором и секретарем. Я знаю — его тревожило то, что последняя книга не имела такого успеха, как предыдущие. Конечно, он уже стал частью нашего литературного канона, критики все его творчество воспринимают с должным уважением. Но сам он не чувствовал удовлетворения. Писание занимало гораздо больше времени, и слова рождались не так легко, как прежде. Но он все еще был замечательным писателем. — Голос его дрогнул.
Тут снова заговорила Миранда:
— Я предполагаю, что мистер Мэйкрофт и доктор Стейвли, да и все остальные тоже, скажут вам, что мой отец был человеком трудным. Так он имел полное право быть трудным. Он родился здесь, на острове, и по уставу фонда мог приезжать сюда, когда ему было угодно. Это ему должны были предоставить коттедж «Атлантик». Коттедж нужен был ему для работы, и он имел на него право. Эмили Холкум легко могла бы переехать, но не пожелала. А еще сначала возникли трудности, потому что папа настаивал, чтобы и Деннис, и я жили здесь вместе с ним. А полагается, чтобы каждый гость приезжал сюда один. Отец считал, что раз Эмили Холкум могла привезти с собой Рафтвуда, то он может взять Денниса и меня. Да ему и нельзя было иначе: он не мог бы без нас обойтись. По-настоящему этим островом управляют двое — мистер Мэйкрофт и Эмили Холкум. Они, кажется, так и не поняли, что папа — великий писатель… был великим писателем. Дурацкие правила на него не должны распространяться.
— Вам не казалось, что ваш отец настолько подавлен, что может сам лишить себя жизни? — спросил Дэлглиш. — Простите меня, пожалуйста, но мне необходимо задать вам этот вопрос.
Миранда взглянула на Денниса Тремлетта, как будто этот вопрос было бы естественнее задать ему, а не ей. Тремлетт сидел, напряженно выпрямившись, не сводя взгляда со своих стиснутых рук, и не поднял на нее глаз. Она сказала:
— Ваше предположение ужасно, коммандер. Мой отец не из тех людей, которые кончают жизнь самоубийством, а если бы он был из их числа, не совершил бы этого таким страшным образом. Ему было отвратительно всякое уродство, а повешение уродливо. У него было все, ради чего живет человек. У него была слава, у него были средства, у него был талант. У него была я. Я его любила.
Тут вмешалась Кейт. Она никогда не была бесчувственной и очень редко поступала бестактно, но в ней не было излишней чувствительности, которая могла бы помешать ей задать, если надо, прямой вопрос.
— Вероятно, он был более расстроен вашим решением вступить в брак, чем дал вам понять, — сказала она. — В конечном счете это вызвало бы существенный переворот в его жизни. Если у него были и другие причины для огорчений, которые он от вас утаивал, ваше решение могло оказаться последней каплей.
Миранда повернула к ней вспыхнувшее лицо. Когда она заговорила, ясно было, что она едва удерживается от крика.
— То, что вы говорите, ужасно! Вы намекаете, что мы с Деннисом виноваты в смерти папы. Это жестоко и к тому же нелепо. Вы что думаете, я не знала собственного отца? Мы жили вместе с тех пор, как я окончила школу, и я заботилась о нем, делала все, чтобы ему было удобно жить, служила его таланту.