Выбрать главу

Но фельетон этот был написан в 1932 году, а поэма Асеева в 1924-м. Да и отмежевывался Асеев от своего «Лирического отступления» не прямо, а, так сказать, опосредованно, в форме лирической же поэмы. Так что у нас есть все основания полагать, что это его «отмежевание» было искренним.

Поэма называлась «Свердловская буря» и начиналась она так:

Я лирик             по складу своей души, по самой              строчечной сути. Казалось бы просто:                                сиди и пиши, за лирику —                   кто же осудит? Так нет,             нетерпенье                              взманило в даль, толкнуло              к морю,                          к прибою…

Слою «нетерпенье» тут возникло не без дальнего умысла. Тут уже содержался некоторый намек, что и злополучный образ времени, крашенного «рыжим цветом», быть может, тоже возник у него от этого самого нетерпенья. От неспособности соразмерять свои нетерпеливые эмоции с медленным поступательным ходом исторического процесса. Да и вообще — какой спрос с лирика? «За лирику — кто же осудит?»

Но это — подступ к теме. Пока что пресловутое нетерпенье толкнуло его всего лишь к морю, и не к какому-нибудь там романтическому, символизирующему жизненные или, тем более, социальные бури, а к самому что ни на есть обыкновенному курортному пляжу:

Постыл и невесел                           курортный режим, к таким приучает                          рожам, что будто от них мы —                                  слегли и лежим и на ноги встать                         не можем. Меж пухлых телес                            застревает нога. Киты —            по салу и крови… Таких вот —                   не смог продырявить наган, задохся —                в верхнем покрове.

Чьи это рожи и «пухлые телеса», перед которыми бессилен даже наган (символ революционного решения всех проблем бытия), — догадаться не трудно. Наверняка принадлежат они каким-нибудь нэпманам.

Тема «Лирического отступления», стало быть, продолжается. Но автор тут же берет себя в руки, сдерживает свое революционное негодование, и тон его постепенно смягчается:

От трестовских спин                               и спецовских жен все море               жиром замаслено. А может, я просто                            жарой раздражен, взвожу на море                        напраслину… А впрочем — что же,                                курорт — как курорт, в лазуревой                   хмари дымок, и я —         ни капли не прокурор, и пляж —              не скамья подсудимых.

И тут сама жизнь утверждает автора в правильности этого — нового для него — трезвого, спокойного и умиротворенного жизнеощущения. Утверждает внезапным явлением соседа по пляжу, случайно (воистину счастливый случай!) оказавшегося с ним рядом:

Но вот,           чугунясь загаром плеча, нагретым               мускулом двигая, над шрифтом                     убористых строк Ильича — фигура чья-то                      над книгою. Я лежмя лежал —                           я не знал, что — гроза, я встать и не думал                              вовсе… И вдруг            черкнули синью глаза: упорист зрачок                       в свердловце. Ага!       Загудел над снастями шторм, но с виду —                   все было спокойно, и мы говорили                       про МОПР и про корм, про колониальные                            войны. Потом          посмотрели                           друг другу в глаза. И — дрожь                 от земли до неба стрельнула —                     и ходу не стало назад, и нэп —            как будто и не был.