Маяковский. Самоубийство

У Анненкова получается (об этом, в сущности, весь его рассказ о Маяковском), что Маяковский перестал быть поэтом, потому что, говоря собственными его, Маяковского, словами, «отдал свое перо в услужение сегодняшнему часу и его проводнику — Коммунистической партии».

В сущности, именно этот вывод вытекает и из приведенных выше высказываний Ходасевича, Пастернака, Ахматовой, Эренбурга.

Но вся штука в том, что Маяковский не только в интимно-лирических своих стихах советского периода, но и в так называемых гражданских своих стихах этого времени, — тех, в которых во весь голос настаивал на своей (если пользоваться не советской, а западной терминологией) ангажированности, — тоже не перестал быть поэтом.

Делами,
            кровью,
                       строкою вот этою
нигде
         не бывшею в найме, —
я славлю
              взвитое красной ракетою
октябрьское,
                   руганное
                                и пропетое,
пробитое пулями знамя!

В этих и множестве других таких же горячих, искренних строк, славящих «руганное и пропетое, пробитое пулями знамя», ставшее государственным флагом молодой Советской республики, его звонкая сила поэта сохранила всю свою силу и всю свою звонкость. Да и как она могла ее не сохранить, если слова «любовь», «любимая» и «республика» у него всегда стоят рядом:

Дайте крепкий стих
                             годочков этак на сто,
чтоб не таял стих,
                           как дым клубимый,
чтоб стихом таким
                            звенеть
                                       и хвастать
перед временем,
                         перед республикой,
                                                       перед любимой.

Или даже — вот так:

В поцелуе рук ли,
                           губ ли,
в дрожи тела
                    близких мне
красный
            цвет
                   моих республик
тоже
       должен
                  пламенеть.

Если не «республика», так — «революция». Эти слова тотчас срываются у него с языка, едва только он начинает объясняться в любви — все равно кому — женщине или Атлантическому океану:

То стынешь
                 в блеске лунного лака,
то стонешь,
                 облитый пеною ран.
Смотрю,
            смотрю —
                           и всегда одинаков,
любим,
           близок мне океан.
Вовек
         твой грохот
                          удержит ухо.
В глаза
           тебя
                 опрокинуть рад,
по шири,
             по делу,
                         по крови,
                                       по духу —
моей революции
                         старший брат.

Когда вслушиваешься в музыку этих строк, в этот неповторимый звук его неизменившегося голоса, невольно вспоминается пушкинское:

Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснется,
Душа поэта встрепенется,
Как пробудившийся орел…

До тех пор, пока душа поэта не «встрепенется, как пробудившийся орел», — говорит Пушкин, —

В заботы суетного света
Он малодушно погружен.

Так было и у Маяковского.

ГОЛОСА СОВРЕМЕННИКОВ

Не помню, почему я оказалась в Берлине раньше Маяковского. Помню только, что очень ждала его там. Мечтала, как мы будем вместе осматривать чудеса искусства и техники…

Но посмотреть удалось мало.

У Маяковского было несколько выступлений, а остальное время… Подвернулся карточный партнер, русский, и Маяковский дни и ночи сидел в номере гостиницы и играл с ним в покер…

Так мы прожили два месяца.