Вот теперь Мендес открыл рот по-настоящему, заморгал. Он был настолько растерян, что не мог вымолвить и слова. Он как-то совершенно забыл о такой составляющей жизни, как зачатие. Для врача это недопустимо – он нырнул с головой в любовь и забыл о предохранении. Стыд и позор!
Было время, когда он лечил. Потом настало время убивать. И вот теперь он снова дарит жизнь. Но значит ли это, что Елена теперь отдалится от него ещё больше, прикрываясь ребёнком? А, может, наоборот, не захочет его ребёнка? Мендес был просто в панике.
Внезапно Елена коснулась его щеки, повернула его лицо к себе, он увидел её умоляющий, застенчивый взгляд, и понял, что она сама ошарашена и нуждается в поддержке. Он обнял её, осторожно и нежно, и приник к губам, по которым так соскучился. Елена ответила лёгким стоном.
- Только, пожалуйста, не говори маме – пусть она успокоится и уедет в своё свадебное путешествие. А когда приедет – ей будет сюрприз. Знаешь, я тоже… так хочу в свадебное путешествие!
- Я тебе обещаю – мы поедем. Мы всё успеем. Мы всё ещё успеем… - и он целовал и целовал милое лицо, руки, плечи…
…А на следующий день пришла зима.
Странные времена настали в мрачном доме Мендеса. Он окружил Елену такой заботой и вниманием, так рьяно взялся опекать и следить за её здоровьем, что доктору Кантору пришлось спешно вмешаться. Он приказал организовать проветривание комнат, прописал длительное пребывание на открытом воздухе, дал специальный комплекс упражнений, разработал меню. В новом доме срочно оборудовались детские комнаты.
Мендес лично прогуливал её по аллеям парка, в любую погоду, следя за одеждой, словно заядлый собачник – изнеженную болонку. Он внезапно стал нудным, точно строгий папаша. Впав в другую крайность, он боялся быть назойливым и заниматься с ней любовью, ограничиваясь порой одними поцелуями. А Елена сходила с ума от желания, и умоляла о любви, терзая, теребя и лаская до тех пор, пока он не сдавался, теряя голову, и не погружался снова в омут нерассуждающей страсти.
Он баловал её одеждой и безделушками, самыми лучшими фруктами, утварью для нового дома, и она часто провоцировала его на безумные покупки, подначивая и издеваясь: - Подари мне… - лукаво говорила она.
- Зачем тебе безделицы? Я подарю тебе мир! – отвечал он и продолжал заваливать глупыми и нелепыми подарками.
- Ну, Мендес, - подшучивала она. – Ещё один плюшевый зоопарк Юрского периода? А где же твой обещанный мир? Когда ты мне его подаришь?
А мир был вокруг них. Тот самый, который не надо было дарить, ибо он был, есть и будет, независим от наших желаний и прихотей. И круг этого мира постепенно сжимался. Но они о том пока не знали…
Г Л А В А 15
Джонсон Джонсон мог бы посчитать себя неудачником. Ни одной серьёзной, распутанной истории – это нечто! Да ещё эта несносная, путающаяся под ногами девчонка Элизабет Спенсер, вечно попадающая в нелепые ситуации. Если бы не отец, исправно платящий за обучение – на кой она ему сдалась, такая обуза? Хотя вдвоём, конечно, веселее.
С ней или без неё – он чувствовал, что прогорает вчистую. Его репутация детектива медленно, но верно катилась под откос. И ещё – это идиотское имя! Оно вечно вызывало насмешки, а порой и отпугивало клиентов.
Джонсон Джонсон всерьёз подумывал – не сменить ли ему имя? А заодно и профессию. Поэтому, когда к Джонсону явился солидный, импозантный господин с деловым предложением, он принял это за шутку. Но дело оказалось нешуточным.
Ему предстояло собрать сведения о человеке, ушедшем из мира, не оставив после себя даже слухов. При том, что человек этот был известен в широких научных кругах.
И не просто найти его, а организовать постоянную слежку. Заказчик хотел знать, чем конкретно занимается в данный момент искомый клиент.
Для начала Джонсон Джонсон, сокращенно Джи Джи, решил опросить тех, кто работал с Виктором Мендесом в Толедской лаборатории – после её закрытия людей разбросало по разным концам света.
Под видом американских журналистов (документы выдал заказчик) они с Бет побывали в Америке, в Польше, в Италии, в Швейцарии, в Испании… И вот теперь он просматривал записи, лёжа на диване и время от времени устремлял глаза в грязный, давно не крашеный потолок.