Джи Джи и не собирался рыпаться. Он собирался отоспаться. И ему предоставили эту возможность. Через полтора часа он оказался в квартире Ольги Воронько, в том же самом Замостине, откуда его увезли. Чистенький, выбритый, умело перевязанный, под завязку напичканный лекарствами и пиццей, он млел в уютном кресле под пледом, благородно отказавшись от единственной в квартире кровати в пользу хозяйки, которая не спала, и угрюмо размышляла о том, действительно ли ей везёт, или это лишь кривая ухмылка Фортуны?
Г Л А В А 4
В самом начале марта Елена наконец-то перебралась в новый дом. Погода для переезда оказалась не самой лучшей, но снегоуборочные машины и армия слуг расчистили все подъезды и дорожки, посыпали их песком. Переезд вызвал поначалу бурю восторга – казалось, что здесь можно бродить до конца жизни, любуясь, восхищаясь, забыв о скуке. Всем подаркам Мендеса нашлось место, и оказалось, что они не так уж нелепы, и по-своему украшают жизнь. Например, вот эти картины в духе детских рисунков, с персонажами Гростийского фольклора, прекрасно смотрелись в детской. Там же разместились плюшевые и меховые игрушки, правда, врач заставил убрать их пока под стекло – для младенцев не полезна та пыль, что будет на них скапливаться. А вот забавные небьющиеся детские сервизы для детской же столовой – но до них ещё ой как далеко!
Детские апартаменты были просто гигантскими, словно новорожденные с первых же дней жизни начнут гонять по ней на велосипеде или детской машинке. Увы, Елена даже не представляла, сколько пудов соли придётся съесть до этого счастливого момента. Не представляла, что первые месяцы её жизненное пространство будет ограничиваться этой комнатой, открытой террасой и крытым двориком, и ей будет не до любования домом и окрестностями.
Такими же огромными были спортзал, музыкальная гостиная, холл, обеденная зала-гостиная, крытый дворик с бассейном, общая с Мендесом спальня – Елену поразила как всегда необъятная, низкая кровать, которая позволяла спать как рядышком, так и поврозь, ничуть не стесняя друг друга – в её нынешнем положении это было просто необходимо.
Конечно, Елена любовалась причудливой мозаикой на полу, инкрустациями на мебели, сделанной на заказ, раздвижными окнами-стенами, выходящими во внутренний дворик с газоном и парковыми розами. Наслаждалась новым и непохожим на соседний, видом из каждого окна. Парк, окружающие просторы, витиеватая, слегка подтаявшая тёплым февралём речушка, вид на не такие уж далёкие горы, дом, где не было и следа суеты и тесноты, - всё это, казалось, должно было избавить её от ощущения тюрьмы, богатой и комфортной, но всё же тюрьмы. К тому же, это был её собственный дом! И она принимала в его планировке самое непосредственное и активное участие!
Но – он был не просто огромен. Он был неуютен, гулок и пуст! Она терялась в нём. Чувствовала себя песчинкой. Одинокой и забытой. Конечно, они его обживут. Но пока… Мендес со своей лабораторией остался там, и приезжал сюда лишь к вечеру, буквально разрываясь на части между двумя домами. Он был прикован к своей лаборатории незримыми цепями даже в часы отдыха и любви.
И Елена отчаянно по нему скучала. И по обаятельному, услужливому Фернандесу – тоже. И по молчаливому, деловитому Чиллито, худощавому, подтянутому, с тонкими чертами лица и огромными миндалевидными глазами. И по Ангелу – не в меру разговорчивому, веселому, любителю баек и поговорок, нередко смешившему Елену до слёз передразниванием обитателей дома, равно как и известных киногероев. И по всей поварской братии, милым девчушкам с кухни – их дружную компанию пришлось поделить пополам. Скучала по матери, всегда находящей нужные слова для утешения и подбадривания, по ласковому, тактичному Пазильо.
Помаявшись так, Елена вняла совету Кантора и вернулась назад, поближе к больнице. Она переедет окончательно летом, а пока будет наезжать сюда днём на прогулки.
Она всё чаще куксилась, хныкала, обижалась и дремала. Благодаря Бет, ей удалось не слишком сильно поправится, но видеть себя в зеркале без ужаса она по-прежнему не могла. Она носила свой огромный живот всё тяжелее и тяжелее, ей вообще не хотелось ходить, но тогда ноги переставали слушаться. Долгие обязательные прогулки разбили на череду коротких. А это ограничивало свободу, и было гораздо скучнее.