От неожиданности Мендес расхохотался: – Всего-то навсего? О Боги, я-то не догадался! Для тебя это так важно? Милая, ты станешь моей женой? Мы даже устроим для тебя пышную свадьбу!
- Тебе, конечно же, смешно! Так смешно!
- Да, ну не грустно же? А в чём дело? – удивился он, и внезапно упав на колени, состроил смиренную мину и произнёс: - Госпожинка Любомирская, не согласитесь ли вы стать госпожой Мендес? Я готов даже на это ради вашего хорошего настроения!
Елена едва не затопала ногами от ярости, а Мендес почти без перехода продолжал: -
- А может быть, лучше устроить тебя на работу? Я могу взять тебя лаборанткой с неплохой зарплатой – при условии оказания особых услуг! Всего за год ты оплатишь кредит за дом. Не хочешь ко мне – иди санитаркой в больницу.
- Мендес, я тебя ненавижу! – прошипела Елена. Ирония было здесь неуместна! Она страдает, по-настоящему страдает, а он издевается! – Ты тиран и деспот. Лео был другим!
Мендес вскочил и заходил по детской широкими, нетерпеливыми шагами.
- Опять неведомый Лео! Скоро он станет для меня пугалом. Своего рода «Годо»… Что, Лео был нежнее? Сильней тебя любил? Он что, был твоим любовником и наставником все эти годы? Да? Ты спала с ним? Поэтому – жених? Когда только ты успела!
Елена вспыхнула, но промолчала. Она боялась, что Мендес угадает очевидное, она безумно страшилась, что он угадает. Она не хотела, чтобы он угадал. Она отчаянно замотала головой: - Ты судишь по себе? Да? Поэтому тебе не понять. Просто он был добрее. Я привыкла к нему. А ты его убил.
- Опять двадцать пять! – Мендес завёлся. Казалось, он начал терять терпение. – Убийца, маньяк, садист… тиран и деспот. Я тебя не люблю, издеваюсь, насилую, использую и так далее. А как насчёт комфорта? Ты считаешь, что он смог бы обеспечить твои растущие запросы и детей? Сколько он зарабатывал в мастерской? Только-только себе на учёбу?
- Опять о деньгах! – взбесилась Елена. – Мендес, ты не учёный, ты делец!
- Зато я очень хорошо умею делить. Я отделяю свою семью от всех прочих. Ты – моя семья. Ты и дети. И неважно, жена, не жена, муж, не муж. Наверное, на тебя так влияет госпожа Любомирская? Это её идеи носятся в воздухе?
- Ты с ума сошёл! Мама не при чём! Просто ты всегда её ненавидел!
Мендес вспыхнул.
- Если б я её ненавидел, я бы ещё полтора года назад взял её за шкирку и выколотил информацию. Тем более что это было бы несложно!
Почувствовав, что с неё довольно, что слёзы душат, не давая вздохнуть, Елена выбежала из детской. Виктор ринулся следом.
Мендес считал, что с лёгкостью приручит и воспитает её для себя – и любовницу, и соратника. Но – вдруг коса нашла на камень.
Прежний зверь внезапно проснулся в нём – она считает себя бесправной добычей? Так она станет добычей!
Он нагнал её в гостиной, опрокинул, подхватил на руки, понёс в спальню. Бросил на огромное малиновое ложе, стал срывать с себя одежду. Глаза Елены побелели от бешенства, ноздри раздувались. Такая фурия сейчас была Мендесу по нраву! Взвизгнув, она бросилась прочь – и снова была отброшена на кровать. Пришёл черёд её собственной пижамки.
Елена кусалась, отбивалась, брыкалась и визжала – ей по-настоящему стало страшно. Таким, наверное, был Мендес, когда хотел изнасиловать её в тот самый первый раз – он действительно сумасшедший, маньяк! Елена опять почувствовала деспотизм любовника, его желание властвовать и жесткую непримиримость к тому, что он считал пустым капризом, идущим поперёк его воли. Она сама виновата, она оттолкнула Виктора – но ведь он над ней издевался!
А Виктор кусал и терзал её губы в тщетной надежде вызвать ответный огонь, тот самый, что внезапно потух, оставив лишь горячие угли – неужто всё прогорело дотла так быстро и успело остыть, превратиться в летучий пепел? Не может такого быть, это невозможно! Ещё совсем недавно она разгоралась сама - и от тихой нежности, и от жгучей ласки! Ну, отзовись же! Он был искренен в своей страсти, и Елена одновременно жалела и ненавидела его.
Когда его глаза затуманились, черты лица исказились, и руки сжали её плечи, а движения стали яростней и резче, она заплакала, и он целовал и ласкал её с удвоенной нежностью и упоением, не в силах оттянуть неукротимое приближение самого заветного момента, ради которого, случается, люди идут на преступление.