А она плакала от унижения всё горше и горше, так как почему-то не могла ответить тем же. Что-то в ней сломалось, какой-то хитрый, капризный механизм, и срочно требовался часовщик с лупой и своими тончайшими инструментами – иначе время грозило повернуть вспять.
Г Л А В А 7
Мендес не шевелился. Казалось, он спал с открытыми глазами. Зрачки спокойно плавали в прозрачной глубине и мнились живыми существами, заключёнными в аквариуме, древними магическими каплями звёздной влаги, вплавленными в янтарь.
Он молчал, и Елена тоже молчала. Ей хотелось нагнуться, заглянуть в его глаза, прочитать их коды, влиться в эту программу неведомого ей звёздного пути. Она не могла понять, он ли обидел её, или она – его?
Но она лежала неподвижно, закостеневшая в своём упрямстве и отчуждённости, глядя в расписной потолок, и новорожденная Венера смотрела на неё с невыразимой печалью.
Мендес встал, не глядя на неё, оделся и вышел. И тогда Елена снова зарыдала, неспособная его вернуть, с горьким осознанием своей неумелости, ненужности, недопонимания.
Ей оставалось повернуться к детям полностью, погрузиться в глубину, отдавая себя со страстью и отчаянием. Они были ещё слишком крошечные, но Елена начала находить свою прелесть в нелепом детском бормотании, брыкающихся ножках, плаксиво сморщенных личиках, гугуканьи. А неописуемое удивление в глазёнках, когда они пробовали что-то новое? Они с Алесей удивлялись и смеялись вместе с ними, без конца чмокали то в лобик, то в носик, вместе плавали в детском бассейне.
Елена занималась с ними гимнастикой, делала массажик, пела детские, а чаще – совершенно недетские песенки – она хотела убедить себя, что абсолютно счастлива, просто, безо всяких затей, выполняя материнский долг, и другого счастья ей не надо, потому что его нет, и не может быть. В конце концов, это, в первую очередь, её дети, её дом, она сама их захотела, она сама искала в них забвения и смысла жизни. Вот они тебе, пожалуйста, бери!
Белый пушистый снег, такой целомудренный и такой упрямый, шёл день за днём. Он закрывал от нескромных взоров отжившие куртины и гладкие дорожки, витиевато петляющие, словно в священном Лущицком лесу или в огороде Серафимы; подвенечной вуалью свисал с ветвей. А у неё не было свадьбы, она никогда не примеряла кружевного белого платья, торжественные голоса церковного хора не взлетали к высоким витражам, унося глаза и сердце в разноцветный, сверкающий мир.
Иногда она казалась себе старой-старой, и не знала, чем занять оставшееся от жизни время. Она спрашивала у Ботичеллиевской Венеры, знает ли она, что очередной раз родилась для печали? И действительно ли не помнит, чем закончилась предыдущая жизнь? И почему её заставляют раз за разом рождаться ненужным, невостребованным идеалом красоты, когда вокруг столько растиражированных и превознесённых до небес красоток?
Пазильо уговаривал её вновь заняться рисованием, пополнить коллекцию ранних рисунков, висящих в небольшой галерее рядом с гостиной. Пожалуй, это будет дополнительный выход для отрицательных эмоций, да и положительных тоже – например, она может попробовать нарисовать детей, или маму, или Алесю. Она стала привозить манеж в мастерскую Пазильо, и работала вместе с ним, а Луис продолжал рисовать её портреты, портреты детей. Он мечтал создать новую Мадонну.
Иногда Мендес заставал Елену за рисованием, и ему приходилось либо молча наблюдать за ней, либо ждать где-то в другом месте, либо вовсе уходить и заниматься своими делами. Елена его не останавливала, а выливала горечь на бумагу чернильными кляксами с безумными глазами. Неужели у неё с Мендесом всё разваливается?
Когда Елене хотелось плакать, она выходила в сад, продиралась сквозь сугробы, и они обволакивали её, точно искристая, парчовая ткань; снег осыпался с деревьев ей на непокрытую голову (за что отчаянно ругалась Марта) – и она воображала, что это невесомая подвенечная фата. Снег искрился на рыжеватых волосах, таял, превращался в россыпь стеклянных бусинок, слезами скатывался по щекам с кончиков ресниц, холодил губы. Холодный, вампирский поцелуй зимы.
Она не была невестой, но стала женой. Она ненавидела – но покорилась и даже влюбилась (впрочем, может быть, наоборот: сначала влюбилась, а потом – покорилась?). Она родила Мендесу детей – и что дальше? Что же дальше?
Марта сходила с ума, наблюдая за дочерью, и не зная, как её утешить, часто говорила невпопад. Иногда она пыталась его реабилитировать.