Они приехали на окраину, в скромное кафе, старомодное и симпатичное. Доктора здесь хорошо знали. Их отвели к самому лучшему столику у окна, далеко и от двери, и от барной стойки. Кофе и пирожные окончательно растопили её душу – от шоколадного ликёра она отказалась не без сожаления. Музыка в стиле ретро - что-то из шестидесятых, наивное, без электронных наворотов, милое и жизнерадостное – вполне сочеталось с обликом доктора Штофа: строгий респектабельный костюм, изысканные мужские духи всё с тем же неистребимым запахом гвоздики, и совершенно не сочетались с его смущённым лицом.
Кажется, «Большой Генрих» робел перед ней, и Елену это и забавляло, и одновременно грело. Она наблюдала, как доктор долго набирается храбрости, чтобы пригласить её танцевать, и сама пришла ему на помощь.
- Замечательная музыка, Генрих, вы любите танцевать? – и вот они уже на площадке. Елена тихо кружилась в объятиях доктора Штофа. Ей нравилось чувствовать себя бабочкой, приютившейся на краю скалы, или на стволе большого дерева. Доктор был весь – от ветвей до корней – надёжен и уютен.
Два часа пролетели незаметно. Генрих оказался остроумен, он с азартом развлекал её забавными историями и анекдотами из жизни медиков, стараясь выбирать из огромного числа по большей части не совсем приличных и специфических – самое нейтральное, и потому менее интересное. Елена с большим удовольствием изучала его самого, чем следила за перипетиями незамысловатых сюжетов. Он так старательно избегал в анекдотах подводных камней, что от напряжения тяжко вздыхал и краснел.
- Я жду вас завтра на процедуру – э… приходите к концу приёма, тогда у нас будет больше возможности э… поговорить, - сказал он на прощанье, надолго и благоговейно припадая к её руке.
- Генрих, у вас такая интересная работа… - пряча насмешку в уголках глаз, сказала ему Елена, самым что ни на есть непринуждённым тоном. – Это не мешает вам нормально… э… жить? – она тут же пожалела о сказанном.
Генрих съёжился, как от удара, став сразу маленьким и растерянным. Но он быстро справился с собой.
- Я люблю свою работу, и она не мешает мне… жить. И многое зависит от того человека, с кем я сталкиваюсь в э… нормальной жизни, - тихо ответил он и с достоинством удалился, а Елена села в свою машину. Бет только вздохнула и укоризненно покачала головой. Её забыли, как ненужную игрушку. Но она не может оставить подопечную. И, как ни крути, она снова нарушила свои прямые обязанности – выпустила её из поля зрения!
Дома дети отвлекли её от всяких посторонних мыслей, а вечером, в спальне, в ожидании Мендеса, они снова нахлынули. Она представила себе большие душистые руки Генриха. Вот они держат чашечку, добавляют ликёр, вот обхватывают её за талию и ложатся на лопатки, словно два огромных крыла; вот сжимают массивный чёрно-золотой Паркер, вот душат и тискают кусочек мыла; а вот приближаются к её широко расставленным ногам, готовясь проникнуть внутрь – и Елена заранее сжалась: неужели она почувствовала к нему влечение? Этого ещё не хватало! Это ведь будет заметно невооруженным глазом!
Она вдруг рассердилась на себя. Ещё девять процедур, до самого Нового года, утром и вечером – как она сможет их вытерпеть? Хороша психотерапия! Какая стыдоба!
Ход её мыслей был прерван приходом Виктора, и ей стало не по себе, словно её застали на месте преступления. Чувство протеста родило раздражение. Она напряглась, стиснула губы.
- Ты сегодня была в больнице – что-нибудь случилось?
Елена пожала плечами.
- Да ничего особенного. Всё в порядке.
- Доктор Штоф – великолепный врач, он понравился тебе? Я рад, что удалось его заполучить к нам в Замостин, я ему доверяю. Пожалуй, на курсе он был самым заметным студентом – и по габаритам, и по таланту прирождённого врача и психолога.
- Так ты его знаешь?
- Разумеется. Я никогда не имею дела с незнакомыми людьми, я для начала их… приручаю, - Мендес усмехнулся, подошёл к ней, и любимым, привычным жестом взял за подбородок. – Значит, говоришь, всё в порядке? – Он долго, испытующе смотрел на неё, пока уголки её губ не задёргались, и ноздри не начали раздуваться от едва сдерживаемого напряжения.