Доктор не успел ни того, ни другого. Ему в лоб уже смотрел чёрным провалом длинный и широкий хобот глушителя. «Я слишком устал. Я отключился. Потерял бдительность. Это моя вина… Живаго будет недоволен…» - промелькнуло в голове.
- Что вам надо? – страшным шёпотом спросил Кантор. – Отдайте ключ. Откуда у вас карта? - и нырнул парню под ноги. Первая пуля угодила в грудь несчастного пациента-зомби, который содрогнулся последний раз в жизни. Капельница звякнула и закачалась.
На его, Кантора, беду, в лаборатории трудно было развернуться для удара, не раскрошив оборудования, не впечатавшись в зарешёченное окно или не упав на кровать с донором, который теперь-то уж был наверняка мёртв. И в лаборатории больше не было кнопок экстренного вызова охраны. Охраны, у которой в крови уже вовсю бурлил Новый год.
Однако нырок оказался успешным. Парень споткнулся о доктора и со всего маху завалился на стол. Микроскоп опрокинулся, энцефалоскоп съехал на самый край. Доктор вскочил и ринулся к выходу, выхватывая свой пистолет, но опоздал. Он больше не успел задать ни одного вопроса. Лёгкий хлопок – и Кантор свернулся около двери, словно сторожевой пёс.
Парень подошёл, со злостью поддел тело ногой, и с равнодушием глянул на пациента с капельницей. Нет, не совсем равнодушно. Он кое-что понимал в оборудовании, и эксклюзивный катетер Мендеса заинтересовал его. Он выдернул его из вены, скрутил, сунул за пазуху. Так, вроде больше инструкций не было. Теперь надо обыскать шкафы, имитируя ограбление наркоманом.
Он вывалил на пол халаты, папки, канцелярский инвентарь, выгреб и рассыпал бутылочки с глюкозой, витаминами и физраствором. Больше ничего существенного в каморке, бывшей когда-то небольшим складом, не было. Жаль. Парень презрительно и зло пнул ногою шкаф – тот недовольно загудел.
Лже-курьер подхватил ящичек с ампулами и открыл дверь. Покидая тайную палату, он уронил скомканный носовой платок – не то по рассеянности, не то умышленно.
Замкнул дверь с обратной стороны ключом, позаимствованным из кармана Кантора, а проходя мимо задремавшей дежурной сестры, аккуратно засунул ключ в мусорное ведро.
Непринуждённо насвистывая себе под нос, парень козырнул вахтёру на входе, помахал перед ним синей корочкой со своей фотографией и личной печатью канцелярии Фернандеса, и вышел в морозную ночь. Оставались сутки до Нового года.
Г Л А В А 10
29 декабря предстояла последняя процедура. Кивнув сестре, Елена без стука открыла дверь кабинета. Это было её законное время, и она единственная изо всех пациенток обладала этим правом. Доктор Штоф ждал, и она, весело поприветствовав его, начала медленно раздеваться за ширмой.
И Елена, и доктор Штоф измучились, делая вид, что ничего не происходит. Елена взбиралась на гинекологическое кресло, как на эшафот. Доктор Штоф подходил к ней, как палач, торжественно и зловеще, но каждую минуту был готов бросить свои инквизиторские инструменты и позорно отступить, бежать, куда глаза глядят. Он с трудом заставлял себя сосредоточиться на процедуре, и отлично понимал, что не имеет права в таком состоянии даже подходить к пациенту.
Елена же никак не могла заставить себя расслабиться, ибо тут же подкатывала тошнотворная оторопь. Сегодняшний сеанс был особенно ужасен. Доктор Штоф собирался вставить золотую спираль. Он уверил её, что это самое лучшее средство, и стоит потерпеть сейчас, чтобы не мучиться потом. А она мучилась сейчас – от стыда за свои прокладки и его перепачканные руки, пахнущие её кровью. Хотя саму процедуру она перенесла на редкость хладнокровно.
Зато вечернее кафе, постепенно вошедшее в привычку, стало «островком» отдыха. Напряжение понемногу отпускало, она могла позволить себе подурачиться, чтобы избежать излишних соприкосновений, а он – говорить без умолку о всяких пустых и забавных вещах, заминая неловкость.
Два раза – когда Мендес оставался ночевать в старом доме – Елена засиживалась с доктором в кафе допоздна, и возвращалась, когда Алеся, уложив детей, сама спала крепким, но чутким сном собаки. А позавчера они ещё и погуляли по парку. Потому что 30-го они расставались надолго – причин для назначения дополнительных приёмов не было, Штоф нервничал и скучал заранее.