- Бет не виновата, а ты? Вы получите по заслугам, обе, - пообещал Мендес, понемногу остывая. – И охрану я утрою.
- Мне, правда, плохо, а ты меня песочишь… - пробормотала она, у неё не было сил думать еще и про Бет. – Я сегодня прямо-таки истекаю. Можешь проверить, что это не клюквенный кисель. Ты думаешь, в таком состоянии можно изменять?
- И вместо того, чтобы отдыхать дома, ты отправилась в кафе. Это и есть измена, девочка, если тебе это ещё неизвестно, – он невесело хохотнул. – Не понимаю, что это – упрямство или глупость, или что-то третье?
- Я долго отдыхала в операционной, а потом Штоф немного меня отвлек. Вот и всё. Очень хотелось развеяться. Здесь я ещё буду, а там – нет: ведь ты больше не водишь меня никуда.
- И у тебя там не кружилась голова?
- Это очень тихое кафе, там приличная публика. Почти одни старички… И потом, доктор был рядом.
- Я с ним ещё поговорю! – пообещал Мендес ледяным голосом, скрывавшим страстное желание взять их обоих за шкирку, как котят, и встряхнуть хорошенько, а доктора еще и придушить для острастки.
- Значит, кружится голова?
- Немного, и живот болит. Мне пора пить гомеопатические шарики…
- Ты очень долго и старательно оправдываешься!
- А ты очень долго и старательно допрашиваешь. Я думаю, завтра мне будет лучше. Во всяком случае, Генрих… то есть, доктор Штоф, так сказал… - Она говорила всё тише, пока не побледнела и не рухнула в кресло. – Извини, мне надо в ванную, я сама не дойду…
Елена лукавила, изображая безмерную усталость, но, пожалуй, перестаралась: ноги и впрямь перестали её держать. Подозрительность Виктора была оправдана, но выносить её больше не было сил. Она сделала всё, что могла. Теперь он может четвертовать её, бросить в темницу или на растерзание крокодилам, вздёрнуть на виселице или испепелить взглядом – она не шевельнётся!
Мендес тяжело вздохнул, медленно приходя в себя.
- Извини, - с трудом выговорил он. – Я сам очень устал. Чёрт-те что творится в лаборатории – приборы никак не хотят синхронизироваться, призыв не срабатывает, а я только что начал отрабатывать специализацию. Кантор не присылает вовремя сырьё. Доноры иссякли. Пора их менять.
Он вдруг легко подхватил её на руки, отнёс в ванную и терпеливо дождался, когда она сделает все свои дела и примет душ, развлекая несерьёзными разговорами. Затем подхватил на выходе и понёс в спальню. Она не протестовала. Ей вновь стало легко и спокойно. Всё утряслось, он ей поверил. Она слабо улыбалась ему, почти как прежде – милый, глупый, я ради тебя терпела эту дурацкую процедуру, я тебе родила детей, я к тебе вернулась после побега – что же тебе ещё надо? Разве это – не целый мир?
… Они лежали рядом, обнявшись, и он усмирял страсть, находя утешение в её близости. Она ведь ребёнок, она сама ещё совсем ребёнок. И он ласкал и нежил её, не касаясь живота, чтобы ей не было неприятно.
Следующий день прошёл в неотложных, большей частью административно-политических делах и переговорах. Мендес был достаточно спокоен, но всё равно несколько раз звонил Елене, удостоверяясь, что она дома. И, конечно же, он вернулся домой поздно, Елена уже спала. Он не стал её будить, и тихонько улёгся рядом, слушая её дыхание и ощущая каждой клеточкой тепло, исходящее от любимой. Они убаюкивали его, усмиряли недовольство и волнения, отодвигали на задний план все первостепенные дела и замыслы, убеждая, что нет ничего важнее, чем находиться рядом с ней…
… А наутро Мендеса разыскал встревоженный и мрачный, не похожий сам на себя, Фернандес, и сообщил о происшествии.
Книга 2, ч. 2: Двое в одном зеркале, гл. 11 - 15
Г Л А В А 11
Доктор Штоф сидел в кабинете Мендеса в старом доме, и Буравчик «вбуравливался» в него ядовитым взглядом. Однако голосок его оставался елейным.
- Я повторяю, что не имею ни малейшего понятия ни о каких исследованиях доктора Кантора, я никогда не бывал в его кабинете. То есть, конечно, я знаю, что он продолжает… продолжал работать в больнице, но – ничего конкретного. Я понял только то, что Виктор Живаго увлёк его лабораторными исследованиями. Я и встречался-то с ним всего раза три, когда знакомился с картотекой и сёстрами.
Генрих волновался, сбивался и сердился на себя за это. Надо взять себя в руки, иначе его поймают на том, чего он не совершал.