- Дальше? Ах, дальше… А дальше я поехал домой… - глухо ответил Штоф.
- Это было…
- Это было около одиннадцати.
- И никто…
- И никто меня не видел. Даже консьержка – она заболела, накануне я выписывал ей противовоспалительное.
- То есть, у вас была куча времени, чтобы забежать и навестить нашего уважаемого доктора Кантора. Подтвердить ваше алиби в районе десяти часов не может никто – ни гипотетическая спутница, ни служащие больницы, ни консьержка. Я вас правильно понял?
Штоф кивнул.
- Ну, скажите мне, зачем вам понадобилось убивать Самуила Кантора? Что за необходимость? Что за причина? Ревность? Воровство? Что вам понадобилось такого, за что можно убить – эксклюзивный катетер господина Живаго? Чего вам не хватало?
- Я и сам хотел бы это знать! – честно признался Штоф.
…
Они не заметили, как из потайной дверцы появился мрачный хозяин и встал в тени позади лампы. Ему наскучило слушать пустую болтовню. Всё было ясно и так. Штофа завербовали. Он долго входил в курс дела, выслеживал, возможно, прикрывался Еленой, и, дождавшись удобного момента, вынудил Кантора впустить его, забрал образцы сырья, Кантора пристрелил, чтобы не опознал. Катетер же прихватил просто по жадности. Или, возможно, на катетер у него тоже был покупатель.
Конечно, всё проделано глупо, непрофессионально. В лабораторию можно было бы проникнуть гораздо проще, в отсутствие Кантора, в убийстве не было смысла. Видимо, время поджимало. Почему же он тогда не сбежал после проникновения вместе с лжекурьером?
Правда, в жизненных ситуациях Генрих был тугодумом. Он мог долго продумывать свои действия, но действовать и реагировать оперативно, в соответствии с ситуацией, ему было сложно.
Образцы пропали – а это главное. Зачем они могли понадобиться и кому? Впрочем, какая разница? Ведь они имеют ценность только для него. Никто более не сможет ими воспользоваться по назначению. Это знал только Кантор, но его так глупо уничтожили. А может, не так уж и глупо? И это убийство – всего лишь очередной пункт хорошо продуманного плана? Одного они добились точно: работа прервалась.
Чёрная полоса невезения продолжается. Она и не думала прекращаться. Мендес не подозревал, что вокруг него так много затаившихся охотников.
Теперь вновь придётся допрашивать Елену, а он так надеялся на перемирие.
Г Л А В А 12
Как бы муторно это не было, но Мендес на следующий день после допроса, 31 декабря, заговорил с Еленой об убийстве.
- Во сколько ты заканчивала свои вечерние процедуры? – спросил он.
- По-разному. И в восемь, и в семь.
- Генрих никогда не просил тебя задержаться, подождать, пока он отлучится по неотложным делам, не вёл странных разговоров, не выспрашивал, не допытывался о моих делах?
- О чём ты? Какие странные разговоры? Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Мы говорили обо мне, о… лечении депрессии, о детях… Самые бытовые темы. Ничего серьёзного.
- Позавчера в больнице совершено убийство, и он к нему причастен. Ты приходила на приём последняя.
У Елены потемнело в глазах: - Это невозможно. Он… такой добрый…
- Не сомневаюсь. Но он оставил улику в кабинете Кантора. И у него нет алиби. Он, случайно, при тебе не пользовался большим носовым платком в сине-зелёную клетку, с красной монограммой, вышитой шёлком?
Елена невесело рассмеялась: - Ну, вот ещё! Приходить в кабинет к врачу и обращать внимание на его носовые платки! Представь себе, нет. Всё это время у него не было насморка. И он не потел и не утирал пот со лба: не кирпичи укладывал. А в кресле я смотрела обычно в потолок.
- Да, и впрямь, глупо, - согласился Мендес. – Буравчик уже провёл часть следствия, и у него сложилось вполне определённое мнение. Но я хочу дело прикрыть, мне не нужна огласка, и поведу следствие сам, иным путём. Ты мне поможешь?
- Когда было совершено убийство? – тихо спросила Елена.
- В районе десяти. Но ты в это время обычно укладываешь детей. А в кафе ты была вчера… Да? Штоф не показался тебе странным?