- Ты хорошо меня развеселила! – с неожиданной горечью произнёс Мендес, и убрал руки, позволив ей немного расслабиться.
- Ты отучил меня от себя, - продолжала приободрённая Елена. – Я успела забыть твою любовь, зато узнала твою ненависть. Ты всё время требуешь, только требуешь. А доктор Штоф – он ничего не просил и не требовал, а просто был добр. Пытался отвлечь от грустных мыслей. Лечил. Развлекал анекдотами…
У Мендеса поднялись брови, он едва не расхохотался от неожиданности и нелепости последнего развлечения. А Елена всё говорила и говорила.
- Мне жалко доктора. Он ни в чём не виноват. Может быть, разве только в том, что влюблён в меня, а я так и нисколько… Просто приятно, когда рядом кто-то влюблённый… он даже дотронуться не пытался… боялся…
Елена, напряжённая, как струна, ждала взрыва, обжигающей ярости и даже удара. Но Мендес не спешил. Он был растерян, он не знал, как реагировать, ярость почему-то быстро улетучилась, ненависть к Штофу – тоже.
- Ты… действительно… ходила в кафе? И больше… ничего? Всего-навсего? В кафе могут это подтвердить? Минута в минуту?
Она, не веря своим глазам и ушам, кивнула.
- А сёстры и регистраторы в больнице?
- Тоже. Нет нужды допрашивать всех подряд и склонять меня… Иначе я больше не смогу туда пойти.
Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Да, конечно, она ещё девочка. Он заточил её в крепость, не давая крыльям распрямиться, не давая возможности повзрослеть и стать женщиной. А ей хочется нравиться, хочется доказать всему миру, чего она стоит, хочется, чтобы вокруг были, не похожие друг на друга, живые люди, а не послушные, безответные зомби.
И он обнял её – вопреки бушующей в груди боли. Нет, он не отдаст её, свою единственную, никому – пусть не надеются. Он был поражён, что не просто понял, но и принял это знание. По счастью, она, кажется, ещё не научилась профессионально лгать.
В памяти невольно всплыли слова из давней песни, услышанной у кого-то из друзей ещё в университетские годы: «Выдерни перья из крыльев своих, нам не нужны одни на двоих…» И ещё что-то из припева – про «плюшевый ад»: «… и ты забываешь, что он тесноват, лишь только упал в плюшевый ад»…[1]
- Потерпи ещё немного… - бормотал он. – Пусть детям исполнится хотя бы два года, пусть они подрастут и окрепнут – и мы уедем путешествовать. Я обещаю, наша жизнь больше не будет замкнута сама на себе. Наберись терпения.
И она поверила. И набралась терпения. И Новый год они не делили на всех, а подарили его себе и только себе. Они раздали подарки всем – и друзьям, и партнёрам, и слугам, чете Пазильо и Алесе; Мендес выпустил доктора Штофа и даже извинился перед ним за свои подозрения, хоть и не такие уж беспочвенные, и за заточение в подвале тоже. Он даже попытался – по настоянию Елены – пригласить доктора за праздничный стол, но тот наотрез отказался. Нанесённая обида жгла нестерпимо.
Мендес закрыл лабораторию на все замки и освободил подопытных. Они вместе установили нарядную ёлочку в детской, и позволили детям бодрствовать. В саду был устроен фейерверк, они кувыркались в сугробах, катались на лыжах по заранее проложенной лыжне, потом взрывали окрестную снежную целину, овражки и пригорки, снегоходом новейшей модели, устраивая соревнования – увы, Фернандес был первым! Но только потому, что был слишком серьёзен, и у него не было возможности целоваться почти у самого финиша. Пока Елена и Мендес барахтались в сугробе, он принимал ото всех самые пламенные поздравления.
Они прыгали вокруг огромной невозмутимой ели – почти весь парк был ярко иллюминирован, музыка гремела на всю округу. Бет, Пазильо с друзьями и Фернандес со своими ребятами; повар и две кухарки, горничная Нина и вторая нянька, Милли, имеющая большой успех у младших помощников Фернандеса, - все они водили хороводы и пытались изображать танец, насколько позволяли шубки и тёплые пуховики.
Около одиннадцати все дружно выпили мадеры, а мужчины – коньяка за проходящий год. Мендес тревожился за Елену и не позволил ей осушить бокал полностью, хотя она бурно протестовала: «До каких пор я буду белой вороной! Я тоже хочу вместе со всеми буль-буль…»