...
Через две недели Нова сделала первый шаг. Опираясь на Джема, почти повиснув на нём, вцепившись с силой напуганной до смерти кошки, - но всё же это был шаг! Ноги её слушались – вот что было главным. Не слушалась только голова: Нова по-прежнему ничего не могла вспомнить.
- Всё придёт само, внезапно, вдруг, туман рассеется – и тебя озарит! - уверял он Нову, - Когда ты будешь в порядке, мы посетим это место, где ты упала с обрыва, и, возможно, тебя молниеносно осенит! - а про себя он добавлял: «Или не осенит никогда. И ты останешься Новой, и будешь со мной всегда, всегда, всегда. Я увезу тебя прочь из этой страны, увезу, спрячу, чтобы тебя никто никогда не нашёл, не признал, не пожелал добить, не пожелал украсть, не причинил вреда, не сотворил зла! Ибо теперь я за тебя в ответе! Моя Нова!»
К тому моменту, как Мендес принял решение обыскать округу вторично, Джема, Новы и Тили в Замостине уже не было.
Г Л А В А 17
Буравчик дождался вожделенного момента: он с Бет – в замечательном, уютном ресторанчике «Бравада», недавно открывшемся неподалёку от его конторы. Буравчик готовился тщательно, оделся с иголочки, применил новейшие мужские духи с феромонами, уложил волосы в лучшей парикмахерской. Что он хотел больше – выведать тайну Бет, или очаровать её? Но разве это не сопряжено, не дополняет друг друга? Значит, к чёрту работу? Посмотрим, посмотрим…
Данко был счастлив, что Бет не обманула его ожиданий, отказалась от спортивного или мужского стиля одежды и поведения. Она стала похожа не на безбашенного сорванца, которому безразлично всё, что не относится к удобству, а на обворожительную женщину: мягкое трикотажное платье тёмно-вишнёвого цвета с украшениями из перламутра, непослушные волосы зачёсаны назад и уложены гелем, на лоб спускаются затейливые прядки, похожие на змеек, влажно поблёскивают; на губах – алая помада. Женщина-вамп, не меньше.
Данко приложился к её тонкой, но сильной руке, трепеща, поднял глаза к её лицу, и обнаружил в её глазах прежнего хитрющего бесёнка. «Ладно», - усмехнулся Буравчик про себя. – «Поглядим, захочется ли тебе сегодня сражений».
Их отвели за дальний столик, у выпуклой зеркальной стены, вблизи бара. В хромированной поверхности искажённо отражались танцующие пары, вытянутые, с огромными ногами, словно в «комнате смеха». Сев за столик, Буравчик и Бет закрыли своими расплывшимися отражениями половину танцпола. Буравчик оглядел меню вполглаза: он всё продумал заранее.
- Закуривай! – сказал он, протягивая сигарету и готовя зажигалку. – Ты об этом мечтала.
- С чего ты взял? Мне не следует начинать заново… – Но, тем не менее, взяла сигарету, закурила. Буравчик надеялся, что сигареты усилят взаимопонимание, разрушат барьеры.
Это было излишним, она понимала, но нервотрёпка последних недель свела почти на нет былую самонадеянность и хладнокровие. Ничего, в доме Живаго придётся снова забыть о сигаретах.
- Я надеюсь, у нас неофициальная встреча? – сказал Буравчик. – Можно выпить? Я позволил себе заказать вино по своему вкусу, поскольку знаю, на что здесь стоит обратить внимание.
- Я предпочитаю коньяк или виски, - перебила Бет. – Я не пьянею от них быстро и неотвратимо, если ты боишься за мою голову. Но раз уж вино… пусть будет вино. Главное, чтобы оно не было приторным.
Переговариваясь и обсуждая вина, блюда, закуски, танцевальные стили и современные пороки, они мало-помалу продвигались вперёд по дороге взаимопонимания, подбираясь к опасным зарослям нежелательных разборок и к болотам запретных тем. «Спасение» от утопления в трясине недомолвок и назойливых междометий пришло нежданно, и, как водится, оттуда, откуда не ждёшь.
Они танцевали, Буравчик поедал глазами хитрое, слегка подведённое око, нежную шею, душистые, маслянистые на вид, прядки волос, небольшое ушко с крошечными цитринами, и самое главное – упрямый, очень упрямый рот, идеально обведённый карандашом. От его очертаний захватывало дух, и Буравчик, вместо того, чтобы размышлять о том, как вывести на чистую воду её преступные махинации, думал о том, как ей к лицу косметика, и как жаль, что она презирает обычные женские ухищрения – излишняя деловитость делает её больше похожей на мужчину.