Правда, Живаго, поначалу игнорировавший церковь, и даже провернувший несколько дел под носом у Миртицы, перехватив возможность неплохого дохода, то есть, по существу, ограбивший его, уже зарекомендовал себя с неплохой стороны. На пожертвования в связи с грядущим бракосочетанием Живаго Миртица провёл капитальный ремонт административного и гостиничного зданий.
Но этого было мало – в искупление таких грехов. Посему Миртица запросил изрядную сумму, не веря, что получит её. Но – получил, и даже много больше. Господь его простит за согласие: ведь всё, что делается – на благо Святой Церкви и Гростианским католикам! И ведь - ни единого фреля в свой карман! Давно пора обновить и подремонтировать старинное здание, провести профилактические работы внутри собора, отреставрировать отдельные витражные окна и мозаики. Короче, провернуть ремонт и модернизацию. Храм станет еще краше! Да ещё и на личные нужды служителей останутся деньги. Не желает клиент общаться с Богом – впрямую или через посредников - пусть выкупает прощение! И побольше бы таких строптивых, но богатых клиентов!
Поэтому они уладились одним причащением, но без настоящей исповеди, обойдясь формальностью. Миртица позволил себе посмотреть на это незыблемое правило сквозь пальцы, оставив скелеты - по шкафам, а тайны - обременять собою их владельцев. И даже испытал от этого постыдное облегчение, которое пришлось затем замаливать.
Грянула музыка. Миртица расслабился, потом опять напрягся, сосредоточился. Отрешиться от мирского, и всё потечёт, словно благословенная река, само собой, слаженно, красиво, благостно, торжественно. Церемония всегда захватывала его самого, завораживала, он наслаждался царственными звуками латыни, собственным звучным, бархатным голосом, его переливами, совершенством стиха. Что ни говори, венчание есть венчание, божественный ритуал, освящение уз, угодных Господу. Может быть, на этих грешников снизойдут благодать и истинная вера.
Г Л А В А 3
Заиграла музыка, торжествующе и призывно. Женщины вздрогнули, оторвались от зеркала, и выпрямились с надменным достоинством и умиротворением: пора!
Пора!
И Елена, подпираемая взволнованным Пазильо, победно улыбнувшись, выплыла в зал. Её голубое платье с аметистовым отливом на сгибах лишь подчёркивало бледность щёк, с которых куда-то испарилась и тональная пудра, и естественный цвет. Она знала, что все взгляды направлены сейчас на неё и на жениха. Она почти тащила Пазильо за собой, и непонятно было, кто кого ведёт. Но ей было плевать на всех. Она увидела Виктора, который оказался бледнее её, - если бледный умеет бледнеть.
«Вик!..» - прошептала она в возбуждении, почувствовав внезапную слабость: неужели можно было настолько соскучиться? Ей хотелось бежать к нему со всех ног, сбрасывая платье, туфли, диадему, лететь на крыльях, смеяться, протягивая к нему руки. Но она шла к временному алтарю, гордо и величаво, вернее, несла себя – драгоценный, эксклюзивный подарок в изысканной, эксклюзивной упаковке.
Даже распятие казалось ей торжественным и осиянным радостным предчувствием.
Обоим не хватало детей – но оба согласились, что лучше их лишний раз не демонстрировать – на всякий случай, Мендесу удалось убедить в этом Елену. Детей заменили внучатые племянницы Феодосии из глубинки – две прелестные непоседы, беспрерывно вертящие озорными белобрысыми головками: ведь они впервые попали в такое невероятное общество.
Торжественный Пазильо чувствовал себя так, словно из его рук рвётся юная имаго, сказочно красивая бабочка, которую невозможно удержать, но которую он обязан доставить целой и невредимой. Букетик белых орхидей находился на грани гибели – Елена то и дело готова была выронить его, чтобы протянуть руки к нему…
И Пазильо с радостью передал её руку Мендесу. Слава богу, наконец-то их руки лежат на скамеечке, и букет сиротливо примостился меж них.
Оба перекрестились. Так хотят все. Так хочет Марта и Пазильо. Так требует их прошлое и настоящее. Так необходимо – ведь и они сами должны верить в то, что происходит.