- Действительно, глупо. По-русски это называется – ехать в Тулу со своими самоварами! – с улыбкой согласился Ян. – В следующий раз я не допущу такого промаха. А что касается номеров – ты подала неплохую идею: я спрошу самый большой, с тремя смежными спальнями, чтобы проще было переходить из одной в другую! – и господин Пилецкий заработал щипок, достаточно чувствительный, от которого легонько охнул не только Ян, но и его сообщающийся сосуд - Тили.
И снова представление прошло блестяще. Тили улыбалась и отвечала впопад, держалась уверенно и непринуждённо, и даже научилась строить глазки, чем очаровала кривоногого, немолодого грека. Пожалуй, даже слишком очаровала. Пилецкому пришлось одёрнуть девушку, чтобы избежать приставаний и задержек. Они – все четверо – вышли в солнечный день, а сзади носильщики везли на тележке ровно четыре чемодана, по одному на каждого из компании.
Г Л А В А 8
Вдоволь попутешествовав по Южной Греции и островам, ранним утром Ян и Алёна Пилецкие, прибыли на Кипр: Алёна – с лёгкой печатью утомления, Тили – по-прежнему невозмутимо, Бет – сдержанно и терпеливо, Ян – с всё усиливающимся напряжением.
Их ожидали два двухместных бунгало в «Poseidon-club».
Впечатления переполняли Елену настолько, что она совсем разучилась спать. Утром – теннисный корт, бассейн, пляж; вечером – концерты, ресторан, крепкий кофе, и - танцы до утра. Попав в солнечный, переполненный праздным, веселящимся людом круг, она потеряла голову. Словно постоянно была пьяна без капли вина. Ну и что же, что на неё обращают внимание, ну и что же, что ею восхищаются – ей так это нравится!
Впрочем, Виктор, кажется, нашёл выход, как избавиться от нежелательных знакомств и поклонников. Он не ревновал. Просто когда он видел, что Елена призывно улыбается налево и направо, или строит глазки в ответ на подмигивание, или готова с кем-то заговорить в его кратковременное отсутствие, он брал её за плечи, разворачивал к себе лицом, и начинал целовать. И неважно, где это происходило. На корабле у бортика, когда она едва не попала в объектив «мыльницы» одного шустрого немца, делающего уже не первую попытку познакомиться. На ажурном мостике над ручьём, когда тот же любвеобильный немец чуть ли не вплотную придвинулся, грозя опрокинуть вниз, с обрыва, и хрупкие перила, и всех, к ним прислонившихся. Или на пляже, когда сияющий «качок» навис было над ней, проходя мимо, отчаянно подмигивая обоими глазами. Или за столиком кафе, когда её усиленно приглашали танцевать поочерёдно два белозубых американца-близнеца, вполне безобидные на вид, – Мендес даже отпустил её на быстрые танцы, разок с одним, разок с другим, следя внимательно, чтобы они не распускали руки сверх меры и не смели касаться слишком назойливо.
А потом пошёл сам, и в медленном, томном бостоне прильнул к ней с таким долгим и сосредоточенным поцелуем, что сорвал аплодисменты.
Он закрывал её лицо – своим, и своё лицо – её лицом, но, в конечном счёте, лишь привлекал всеобщее внимание. Их так и прозвали – «целующаяся парочка».
Надо было видеть физиономию того «качка» на пляже, искателя любовных приключений. Их поцелуй оказался настолько нешуточным, что внезапно вспыхнувшее желание едва не довело обоих до греха. Елена с трудом отлепилась от мужа, переводя дух.
- Янек! – простонала она, изнемогая от желания. – Ну, зачем ты это делаешь?
Мендес и сам стал поневоле объектом повышенного женского интереса. Во-первых, он посвежел, помолодел, исчезла бледность, загар сделал его кожу золотисто-коричневой. Смуглость была ему к лицу, делала похожим на рокового героя-любовника латиноамериканского сериала, этакого крутого мачо, а его страстные поцелуи с Еленой не отпугивали, а, напротив, возбуждали и привлекали, вызывая шушуканье и пересуды за спиной.
Короче, он добился обратного результата, и уже не знал, хорошо это или плохо, радоваться – или огорчаться, тревожиться – или попробовать получить хоть каплю удовольствия от собственной популярности.
На Мендеса шум, многолюдье, теснота с самого начала оказывали совершенно противоположное воздействие. Он попросту от них отвык. Он скучал по работе и своей лаборатории. В толпе, в ресторане, на пляже он постоянно ожидал, что его кто-нибудь узнает и окликнет. Отилия Спэтару, для близких – Тили, тоже сковывала его свободу, так как только он мог её «включить» или «выключить».