Путешествие подходило к концу, и были необходимы особое внимание и осторожность: приближался «час встречи» с неведомой угрозой. Как Мендес ни пытался – не без помощи Бет – стать незаметнее, но мир оказался слишком тесен: он нащупал и эту малую песчинку.
Однажды в небольшом приморском ресторанчике его окликнул некий субъект. Поначалу субъект часто оглядывался, всматривался, разинув рот. Затем не выдержал распирающего нетерпения. Он с трудом выполз из-за столика – этому действию препятствовал объёмистый живот – и решительным шагом направился к их столику, прихватив свой собственный стул. Он нёс его перед собой с воинственным видом, как некий бонус к выдающейся части тела. Некоторые посетители оглядывались на него со смешком, некоторые наблюдали с интересом, куда именно тот так спешит. У толстяка ещё хватило ума не кричать на весь мир о своём открытии – видимо, процесс пития только начался. Он извинился перед Еленой, и бесцеремонно вклинился между Виктором и Бет. Причём, повернувшись к Бет почти спиной: видимо, посчитал её величиной, куда менее значимой, нежели Елена. И расплылся в широкой, младенчески невинной улыбке.
- Я ещё раз извиняюсь, - растягивая слова, произнёс он по-русски. – Но я вас знаю! Вы – Виктор Мендес!
Бет, с трудом скрывавшая раздражение, напряглась.
Мендес, жующий лобстера, ухитрился не поперхнуться, покосился на него стоически-отстранённо: - Боюсь, вы обознались. В моём паспорте значится другое.
- Э… Виктор Олегович Мендес, биохимик?
- Ян Пилецкий, дизайнер.
- Ну да, ну да, - покивал толстяк. – Конечно. Ты… простите, вы меня забыли. А у меня память на лица – ой-ёй-ёй, всю жизнь от этого страдаю. Такой вот уникум. Хоть в книгу Гиннеса заноси. Один раз лицо увижу – и уже никогда не забуду!
- Слишком много слов, любезный, - перебил Мендес. – Ваша способность на этот раз дала осечку. Лично я не имею удовольствия вас знать. Будьте добры, покиньте нашу компанию.
- Конференция в Москве. Александр Евсеевич Слягин. К вашим услугам - если пожелаете вдруг вспомнить! – не обращая внимания на недовольство Пилецкого, радостно сообщил непрошеный знакомый. – Ваш доклад произвёл на меня неизгладимое впечатление и…
Пилецкий встал, глаза его недобро сверкнули. Следом поднялась Бет.
- Иду, иду, - Слягин поднялся, выставляя вперёд ладони. – Очень понимаю. Если вы путешествуете инкогнито – то умолкаю, не стану нарушать ваш круг. Но если захотите пообщаться – бунгало 88, вот телефон… - он поспешно выкопал из кармашка рубахи-гавайки визитку. – Я здесь последние дни. Хотелось бы посидеть, поговорить о жизни и достигнутых высотах, вспомнить лучшее, так сказать… Моё почтение! – он насильственно поцеловал руку госпоже Алёне, хотел проделать то же самое с Бет. Но та демонстративно заложила руки за спину и воинственно выпятила подбородок.
Вечер был подпорчен, если не сказать большего.
- С какой стати ему на отдыхе визитки? Что значит «вспомнить лучшее»? Мне он не нравится. Не проверить ли его на «вшивость»? – тихо осведомилась она.
- Пожалуй, но не перестарайся, – так же тихо и хмуро согласился Виктор. – Только шума и огласки не хватало.
- Янек, успокойся. – Алена положила руку ему на плечо. – Пожалуйста, будь повеселее! В эти последние дни… Потом тебя захлестнёт работа, высосет, как пиявка. Ты имеешь право на отдых, а я – на весёлого, не закомплексованного мужа. Знаешь, сейчас мы пойдём танцевать! Да-да! Выйдем из-под навеса в ночь, которая обесчещена огнями и потеряла право так называться! Идём, я попробую тебя встряхнуть! – И Елена-Алёна потянула его за руку. Бет осталась за столиком - наблюдать за Слягиным, а Тили немедленно вскочила и направилась следом.
Мендес позволил себя увести – сияние в глазах Елены звало и перекрывало пути к отступлению. Звучала вечно юная АББА в оригинальной греческой обработке. Потом темп резко замедлился – это был Джеймс Отис, ласковый, томный, медлительный. Мягкий бархатный баритон сменился упоительной, зажигательной ламбадой, ламбада – быстрым, стремительным фокстротом, фокстрот – нежным и одновременно страстным сиртаки.
Музыка находилась на любой вкус, а Елена постоянно чувствовала себя голодной и не могла насытиться. Её тело существовало и жило отдельно от неё.