– Я дальше не пойду. Кто ты? Почему говоришь на моём языке?
- Потому, что мы почти землячки, - отвечала «цыганка» мягко, певуче и спокойно. – Да не волнуйся, деточка. Плохого не сделаю. Аура твоя особенная. Не меня тебе бояться. Себя бойся. Внутри тебя качается Маятник, время твоё отмеряет. И времени этого - капля. Ай, много в твоей жизни яркого, много тёмного, много крови… Всё у тебя есть – но многого не будет… Живи, как живётся. Люби, как любится – другого не дано…
Завороженная речью Елена вздрогнула и вскрикнула – Тили обхватила её сзади за плечи, и настойчиво потянула назад, за собой. Потом выступила вперёд. Так, пятясь, они медленно двигались прочь от цыганки, мнимой или настоящей, а взгляд Тили, острый и напряжённый, продолжал держать гадалку в своём поле. Тили уводила Елену, прикрывая собою, пока гадалка не усмехнулась, не понять – иронично, или грустно, развернулась и пропала в мгновенно нахлынувшей толпе.
Елене хотелось сдёрнуть маску, чтобы она не мешала плакать – рыдания бились в её груди. За что её так… обидели? Она не просила предсказаний, не жаждала откровений, не нуждалась в знании. Ведь ей было так хорошо!
Она шла, ничего не видя вокруг, ведомая своей напряжённой, напружиненной охранницей.
А навстречу ей уже бежали Мендес и Бет. Ещё несколько мгновений – и рыдания Венецианской дамы вырвались наружу, а лицо спряталось на груди Чёрного мага.
- Милая, милая, ты цела? Тили успела тебя увести? – с тревогой спрашивал Виктор, целуя мокрое лицо, слизывая горькие слёзы. – Они тебя не обидели? Милая, что с тобой сотворили?
- Ничего, Вик, всё в порядке. Она просто… просто предсказала судьбу, вот и всё. – Елена попыталась улыбнулась сквозь слёзы. – Мне никогда в жизни не гадала цыганка. И откуда они только всё знают?.. Идём отсюда, я… хочу остаться с тобой!
Они шли, и смотрели друг на друга, и не могли насмотреться, и улыбались друг другу – робко, нежно, как двое смущённых влюблённых. И мечтали только об одном - остаться вдвоём, подальше от толпы, цыган, ряженых, плясунов и туристов, только вдвоём, и знать, что это навсегда, навечно, безвозвратно. Слова цыганки жгли Елену, и ей хотелось заглушить ожоги, забыть, увериться, что предсказание – ложь. Есть лишь один «маятник», что раскачивает над землёй, возносит к небесам, проносит над твердью, не задевая её. Это Маятник их любви...
И что бы ни происходило вокруг, это принадлежит им, и этого не унять, не отнять, и пусть всё рушится – она перенесёт, лишь бы быть рядом с ним! А потому надо ловить каждое дарованное мгновение.
- Я люблю тебя! – шептала она. – Я буду с тобой! Буду с тобой. Буду…
… «Ах, Мендес, кажется, ты уже подобрался к заветной черте?» – прошептала Ольга Воронько вслед четвёрке, провожая их взглядом из крошечного прибрежного ресторанчика. – «Ты уже почти совсем, абсолютно, счастлив? Значит, и тебе, и мне ждать недолго. До скорой встречи, мой любимый враг!»
Г Л А В А 11
В самом деле, ничего особенного не произошло. В самом деле, всё было в порядке. Старый руководитель его отца пытался выйти на контакт, несколько неуклюже, явно под страхом столкнуться с конкурентами. И столкнулся. И потерпел неудачу. Встреча с загадочной Ольгой Воронько: ради чего она всё это затеяла? Чтобы задать один-единственный сакраментальный вопрос? С какой целью? Запугать? Встретить лично и убедиться в его существовании?
У Мендеса ответов не было. Оставалось лишь гадать о причине её ненависти. Пожалуй, следует припомнить прежних знакомых, бывавших в его доме.
Он перебирал своих брошенных любовниц. Все они вылиняли из его жизни, всех их смыло талой водой той самой весны, когда он впервые увидел Елену Любомирскую. Все канули бесследно и навсегда. Все ушли одаренные, обиженные, но, по сведениям Хуана Переса, быстро утешились. А самую последнюю, Майю Перральта, маленькую, алчную хищницу, Мендес приказал уничтожить, и не жалел об этом.
Майя Перральта… Она не зря грозила местью. Смутная догадка брезжила, и она была пугающей и невероятной. Предположим, она осталась жива. И, скорее всего, благодаря Пересу – тогда понятны его отлучки, понятна его гибель. Он перегнул палку, превысил полномочия, попросту – вспомнил давнюю страсть к насилию. За что и поплатился. Майя могла изменить внешность, могла попасть в катастрофу. Могла инсценировать гибель в пожаре.