Ей хотелось, чтобы Виктор понял сам свои ошибки, и сам их исправил. Напрасные, смешные надежды. Всё равно, что ждать, когда у беса отвалятся рога, хвост и копыта, и отрастут ангельские крылышки, а над головой засияет ореол.
К тому же, она не могла бросить эту сумасшедшую семью на произвол судьбы: провал Мендеса как учёного-одиночки уже не спасёт его от охотников.
Мендес приходил в себя долго и мучительно, но зато в здравом уме и ясной памяти. Боли не отпускали его несколько дней – но он отказался от обезболивающих. Елена оставила детей на нянек и не отходила от него ни на шаг. Он чувствовал слабость от анемии, тело было в синяках и кровоподтёках, словно его долго и старательно избивали. Доктор Штоф после тщательного обследования не нашёл никаких повреждений или отклонений от нормы во внутренних органах. К счастью…
Елена проявила непреклонность и кормила его, чуть ли не насильно, с ложечки, сама ставила капельницу – хотя по-прежнему с содроганием подходила к его венам: после той, самой первой, инъекции на сгибе его правой руки до сих пор лиловело безобразное пятно.
Она сама собиралась подносить судно, но Мендес протестовал с такой яростью, что она испугалась за его здоровье и препоручила это слугам.
Он горел нетерпением скорее избавиться от постыдной, непереносимой слабости, и забыть обо всём. И больше, чем когда-либо, он горел нетерпением вновь приняться за работу – Челси уже начал разбираться в программах, к Новому Году он, возможно, отыщет ошибку в процессе и восстановит цепочку. И тогда Мендес продолжит завоевание мира. А пока что ему надо заново начинать завоевание собственной жены.
А Елена порою просто сидела рядом и смотрела на него, и он не мог понять выражение её глаз. Он и обожал её, и боялся.
Когда он говорил, она открывала рот и шевелила губами, когда моргал – она тоже хлопала ресницами, когда поворачивался - она поводила плечами.
- Почему ты так на меня смотришь? – спросил он.
- Тебе не нравится, как я на тебя смотрю? Тебе неприятно?
- Нет, напротив, мне хорошо! Просто…
Она улыбалась: - Непонятно? Тогда смотри на меня! Смотри в мои глаза! Вот так! Что ты видишь? Ты видишь, как я счастлива рядом с тобой? Я улыбаюсь, и всё во мне улыбается, потому что мне так хорошо, когда я смотрю на тебя, а ты поправляешься. Ты скоро будешь совсем здоров, и мне тепло и спокойно – поэтому я счастлива. Я ощущаю твоё тепло каждой клеточкой, кончиками ресниц и кончиками пальцев, которыми я не касаюсь тебя… Вот так… - она подняла руку с растопыренными пальцами и закрыла глаза. – Мне так хорошо ощущать тебя где-то поблизости даже с закрытыми глазами.
- А может быть, ты разбила моё счастье? Мою жизнь, когда встретилась на пути? – он покачал головой
- Ну и что? – Елена тихо засмеялась. – Каким кошмаром было бы это счастье, и эта жизнь, если ты произносишь эти слова таким тоном! Нет, мы не будем существовать друг без друга, наверное, это было так изначально задумано… потому что нас не берет ничто. Да. Ничто! Мы неубиваемы!
- Может, ты ещё и надеешься, что я женюсь на тебе? – фыркнул он, пытаясь по привычке отшутиться.
- Конечно, куда же ты денешься! Тем более что ты, кажется, уже женился на мне! – Ответила она беззаботно.
- Да ну! И вправду, кажется, женился… Когда же это я успел? А может, не всё потеряно, и нам это лишь приснилось?
Она открыла глаза, снова пытливо заглянула в его – они больше не казались ей ужасными и гипнотическими. Он не Бог и не Дьявол. Он всего лишь человек. Её Мендес!
- Нет, милый, мы не спим. Смотри на меня… Почему мне так хорошо с тобой? Смотреть в твои глаза… Тепло и спокойно… «Потому что я больше не боюсь тебя, я знаю твои слабости, я знаю твои болячки, и я обещала тебе быть рядом и в раю, и в аду, даже если они регулярно чередуются».
- Елена, почему ты так странно говоришь? С тобой всё нормально? – Мендес забеспокоился, заёрзал, отбросил махровую простыню с груди – душно.
- Со мною всё в порядке. Я просто поняла…
- Что ты поняла? Не говори загадками.
- Что ты – мой. От и до. Навечно. И я никому никогда не позволю тобою пользоваться!
- Понятно. Ну, а сама?
- Что – сама? – Елена вдруг словно очнулась от забытья, почувствовав подвох.