- Сама ты не хочешь мной воспользоваться?
- Что? Сейчас? – удивилась она.
- Почему бы и нет! – Мендес рассмеялся.
– У тебя ещё температура, - объяснила она терпеливо. – И гемоглобин…
- Чёрт с ними. Я в полном порядке. Хочешь проверить? – он взял её руку, притянул к себе, и проник с нею под простыню, чтобы она убедилась, что он в порядке.
Елена вздрогнула. Да, живое и горячее естество билось и рвалось в её ладони. Она увидела капельки пота на его груди. Нет, ему пока нельзя, он и так много сил потерял. И кровь не восстановилась. Она не имеет права. Но желание попробовать было неодолимым. И она склонилась и слизнула языком росинку с гладкой горячей кожи. Потом ещё и ещё. Жгучую, с привкусом горчицы и смолы. Как вкусно!
Потом обхватила ладонями его затылок, потянула к себе – наверное, об его рот можно обжечься. Мой Мендес!
И он тяжко вздохнул.
Их губы, словно маленькие, дикие зверьки, увлечённые игрой, терзали и ласкали друг друга, убеждая и убеждаясь в том, что больше ничего вокруг не существует.
И Елена вобрала вновь его ад.
Кн. 3, ч. 2 Потерянные души, гл. 6-10
Г Л А В А 6
Малышка Мария родилась в середине апреля. Она родилась для того, чтобы стать любимой всеми.
Мария была неуравновешенной и плаксивой, слишком много нянек бросалось к ней по первому её требованию.
Девочка неожиданно родилась слабенькой – наверное, сыграли роль стрессы и происшествие на Кипре. Доктор сказал, что ни в коем случае нельзя лишать девочку материнского молока, иначе у неё может развиться анемия. И Елена очень старалась, её грудь увеличилась вдвое, принося неимоверные страдания, потому что Мария то ли ленилась, то ли вредничала, то ли слишком скоро уставала сосать, или быстро наедалась. Несмотря на её плохой аппетит, Елениного молока скоро стало не хватать: его количество медленно и неуклонно подходило к концу. Елену хватило лишь на 5 месяцев - пришлось срочно подключать безотказную Алесю. Бедная девушка превращалась в профессиональную кормилицу.
«И как ей не надоело работать на молоко?» - думала Елена. – «Я от такой жизни свихнулась бы. Грудь всегда висит, и всегда мокро, и всегда её давишь, давишь… Как противно! А ведь она одного возраста со мной».
После прекращения кормления, к огромному разочарованию, грудь Елены снова уменьшилась. Елена устала безумно, несмотря на всемерную помощь. Пора заканчивать с этими экспериментами! Всё! С неё довольно! Она больше не перенесёт беременности! Пора переходить на таблетки.
Елена терпеть не могла пилюль, и совсем не была уверена в том, что ей хватит терпения глотать их методично и аккуратно, день за днём. Обязательно когда-нибудь случится прокол: в суете или спросонок забудет выпить или, напротив, выпьет два раза, или перепутает очерёдность: то ли розовенькую, то ли голубенькую?
Как бы там ни было, пора поговорить об этом со Штофом. Он провинился – пускай теперь спасает положение.
Штоф наезжал в дом Мендесов частенько. Он, точно загипнотизированный, или точно лунатик, притягиваемый луной, тянулся в дом Мендесов-Живаго. Он обожал Марию - вот был главный магнит. Штоф, принимая роды у Елены, радовался так, словно на свет появлялся его собственный ребёнок. Казалось порой, что никто не любит её больше Штофа – достаточно было видеть его светящиеся счастьем глаза, когда он подходил к её кроватке. Рядом с ним девочка неожиданно застывала, изумлённая, потому что всё её внимание обращалось на «очень большого дядю», а на его руках вовсе затихала. Алевтина смотрела на эти «странные отношения» подозрительно, и Елена мешалась, и порою даже краснела от этого подозрения, потому что в глазах няньки явственно читалась уверенность в том, что Штоф и является настоящим папой малышки. Мендесу впору было снова возревновать.
Поэтому ничего странного не было в том, что именно Генрих Штоф стал крёстным Марии – это произошло так же тихо и мирно, с помощью того же покладистого Матони, и даже не пришлось скрывать это от Виктора. Он не участвовал в действе впрямую, лишь наблюдал со стороны, со странным выражением на лице. Воспоминания ли о собственном детстве бередили память, раздумья ли о смысле и сущности таинства, о том, причастен ли теперь Бог к его делам, а он сам – через детей – к Богу, и имеет ли он право на Божественное спасение? И в какой мере его дети приняли на себя его собственный грех, и смогут ли любвеобильная, пронырливая, но наивная Марта и чуткий Пазильо замолить грехи и вымолить прощение?