А кем он сам был для неё? Этого Мендес до сих пор не знал. Как не знал, что же теперь с ней делать? Оставить все, как есть, или тянуть за собой, в свои заоблачные научные выси?
Виктор действительно ради неё смирился с зимой. Жаркая ли, иссушенная равнина его детства, по которой он быстрее ветра скакал на лошади с фермы деда. Или же снежная перина, покрывшая окружающий мир до самой благодатной весны, скупой на тепло, но богатой на краски, - какая разница? Ведь рядом была она! Рядом были его дети!
Он полюбил зиму. Он полюбил эти странные, дикие зимние забавы – снежки, лыжи, летящие наперекор ветрам, горки, пушистые сугробы, в которых, оказалось, так весело барахтаться.
А больше всего он любил посадить четырёх бутузов на красивые санки с деревянными полозьями и погремушками-колокольцами, и бежать в распахнутой, лёгкой шубе по длинной расчищенной дорожке, оскальзываясь и упрямо набирая скорость. Дети визжали и смеялись – а громче всех визжала и смеялась убегающая от кавалькады Елена, несущаяся вперёд так резво, что только пятки сверкали.
- У тебя ноги длиннее! – жаловалась потом она. – Я делаю три шага – ты один! Попробуй, убеги! Так нечестно!
Потом Мендес отпускал верёвку – и санки сами долго неслись вперёд по атласному, укатанному снегу, пока их задранный нос не врезался в сугроб на обочине. Иногда вся куча-мала вываливалась из санок в сугроб, и тогда Алеся бежала с другого конца аллеи и вылавливала детей, обтирала снег с разрумянившихся лиц, либо сама Елена валилась рядом с детьми в сугроб, устраивая весёлую кутерьму.
А иногда…
Иногда Виктор бросал «поводья», догонял, на лету хватал её в охапку, они падали в ослепительный до радужного блеска, до невероятной голубизны, снег. И тогда забывал обо всём. Он переворачивался, расстёгивал её пуховик, и она лежала на нём, как северная королева. Его шуба накрывала их сверху, точно звериная шкура – он ухитрялся вывернуться из неё, чтобы ничто не мешало обнимать возлюбленную, прижимать к себе с жадностью. Он целовал её раскрасневшееся, холодное, запрокинутое лицо сначала нежно, потом всё настойчивее и грубее. Он расстёгивал брюки, спускал с ловкостью фокусника. Его горячие руки забирались под свитер, приподнимали ягодицы, прижимая к себе, стягивали спортивные рейтузы до щиколоток. Он был неистов, неукротим и слеп от страсти – как первобытный Бог. Его тело источало такой жар, что морозный воздух вибрировал вокруг. И Елена пугалась. Невольно вспоминался тот день, когда он поймал её впервые, безжалостно, жестоко, эгоистично, как был близок к тому, чтобы овладеть – хоть живой, хоть мёртвой.
Она невольно пыталась дёрнуться в сторону, ослабить хватку – но это было безнадёжное занятие. Только отнимало силы. Чем больше она трепыхалась, тем сильнее попадала под власть его губ, его рук, его бёдер, его плоти. Запутавшись ногами в спущенных трусах и рейтузах, руками – в рукавах и длинном шарфе, с шапочкой, слезшей на нос, отплёвываясь от снега, не в силах шевельнуться, она, всхлипывая, затихала и покорялась, пока волна не захлёстывала и не уносила и её тоже далеко от этих мест. И сугроб превращался в летнюю лужайку, а вернее – в жаркое поле битвы. И снег на лице таял, превращаясь в капли слёз…
Алеся подходила на цыпочках, с опаской, усаживала детей назад, на санки, успокаивала и увозила, изредка оглядываясь. Снова на горки, или домой, обедать.
- Ты не замёрзла? – всегда спрашивал Виктор жену после, словно с ним можно было замёрзнуть.
- Осторожно, я ухожу, – говорил он после, выбрасывая прямо в сугроб округлившийся, так ненавидимый им, презерватив – невероятная жертва, которую он приносил ради зимней забавы. В первую очередь помогал ей одеться – аккуратно и методично натягивал трусики, тёплые зимние брюки или рейтузы, разбираясь в их хитросплетениях ловко и споро, зашнуровывал её ботинки, заправлял рубашку. А его хозяин не желал успокаиваться и продолжал повелительно покачиваться, готовый к новому ристалищу.
И Елена гладила его, необузданного насильника, обманщика, обольстителя, умеющего дарить жизнь и отнимать покой. Потом Виктор одевался сам, галантно подавал руку, отрясал шубу от снега, приводил в порядок внешний вид – словно ничего и не случилось, но глаза хитро поблёскивали, говоря: «Всегда к вашим услугам, не хотите ли повторить?»