- Какая прогулочка в горы? Кто вы такие? Какое имеете право… – Буравчик обрел голос, но это, право, было напрасно.
- Право? – удивился второй, - какое такое право? Ты присвоил нашу собственность, которую мы нечаянно обронили. Так что придется вернуть. Качать права будешь в другом месте.
До Буравчика что-то начало доходить.
- Где? – Коротко спросил первый и вытащил ствол. – Сам скажешь или помочь?
«Попытка надавить на следствие… так… у них есть заказчик…» - злорадно подумал Буравчик. – «Кто? Кто-то из местных воротил. Найденов? Живаго? Каганович?»
Жесткое дуло упёрлось в розовый, покрытый испариной, лоб.
- На подоконнике, - выдавил Буравчик, стараясь не шевелиться.
- Старик, улики дома не хранят! – Укоризненно покачал головой второй. – И чему тебя учили в академии?
Бутылочка исчезла в необъятном кармане кожаной куртки.
- Премного благодарен, - осклабился первый. – Сиди в кресле, не дергайся.
«Меня не запугаешь!» – хотел гордо выкрикнуть Буравчик, но почему-то сгорбился и промолчал.
Первый – или второй? - не угадаешь – неспешно подошел к письменному столу, взял старенький телефонный аппарат, поднял вверх, почти к самому потолку, и нежно разжал руки – старичок грохнулся и с жалобным звоном развалился на две части.
- Ай-яй-яй, какая незадача, лишнего выпил, задел, он и разбился… Не пей больше, Буравчик! – и громила взял Буравчика за ворот махрового халата, сдавил так, что тот придушенно пискнул.
- Если не дурак – ласково сказал громила, дыша ему в лицо дорогим куревом, - сиди тихо и не рыпайся, не суетись, будешь ускоряться – достанем. Кстати, гаджет мы реквизируем.
Ноутбук, любовь и гордость Буравчика, исчез за пазухой, он только проводил его тоскливым взглядом.
Входная дверь захлопнулась. Прошло минут пять, где-то далеко взревели мотоциклы, унеслись вдаль, влились в общую кутерьму звуков, растворились в ночи. А Буравчик всё сидел в кресле.
Данко не был дураком. Следствие вскоре закрылось за неимением улик.
Г Л А В А 2
Елена посещала мать каждый день, и каждый день пыталась изображать веселую улыбку и беззаботность, но кошки продолжали скрести на душе. Доктор Кантор уверял, что все идет замечательно, Марта повеселела и даже посвежела, у неё уже ничего не болело, кардиограмма была в норме, но дата выписки не назначалась.
Марта выспрашивала Елену об её жизни – а ей особенно нечего было рассказывать. Но вот появилась одна новость – Мендес обещал нанять учителей для Елены, и Марта была почти счастлива.
Однажды она спросила Елену, внимательно глядя ей в глаза и стараясь быть мягче:
- Что-то есть странное в твоих глазах и словах… Меня не оставляет ощущение, что ты чего-то недоговариваешь. У меня непонятное предчувствие… Скажи мне – ты… его любовница?
Елена покачала головой.
- Прости, я не хочу тебя обидеть – это не так страшно, я тоже… была любовницей. Страшнее быть заложницей своей ненависти. Ты… знаешь его, как мужчину?
- Нет…
- Но он любит тебя?
Молчание.
- Не знаю.
- Странно, что же тогда ему нужно от тебя? Чего он ждет?
Елена хотела ответить на этот вопрос, но ответ был столь же очевиден, сколь дик и невероятен: «любви…»
…
Преподавателей было трое – все почтенные старцы (по крайней мере, двое из них), одержимые своим предметом. Вполне достаточно для того, чтобы вызвать тоску.
Один преподавал точные науки – математику, биологию и химию; второй – литературу и историю искусств; третий – живопись. Гостиную Елены заполонили книжные полки и большой письменный стол. Все педагоги восхищались Живаго наперебой, вызывая раздражение, называли «гениальным ученым»… Что бы это значило?
Но делать нечего. Они были столь настойчивы и терпеливы, что пришлось стараться. Елена вскоре тоже почувствовала себя настойчивой, терпеливой и … старой. Однако учёба всё-таки захватила её, и скучать стало некогда.
В ноябре пришла настоящая зима. Три раза в неделю она ездила кататься на лыжах со своей охранницей, только вдвоём – та сидела за рулём – за город, в самые пустынные и безлюдные места, на берега Старицы, в местечко под названием Полицы.