Маёвка
Почти все обитатели детского дома, особенно младшей группы — большие выдумщики. Тому, что они придумывают и рассказывают друзьям о своих несуществующих родителях, может позавидовать любой писатель-фантаст. Во всех их рассказах мать обычно умерла, когда рассказчик был ещё совсем маленьким. Ребёнок не допускает мысли, что мать могла оставить его одного и так долго не приезжать, чтобы повидать своего сына или дочь. О дедушках и бабушках дети никогда не рассказывают. Может быть, они не знают, кто это такие и зачем они нужны. А может быть, считают, что родители — такие же сироты, как и они сами. Так придуманные родители становятся ближе и роднее. И если уж в рассказах мать оказывается жива, то она находится вместе с отцом очень далеко и никак не может одна приехать. А отцы у всех — непременно героические личности. Они либо полярники, либо моряки дальнего плавания, или геологи. У детей повзрослее отец и мать были дипломатами, разведчиками-нелегалами или военными, находящимися в специальных командировках. Они непременно были сильными и крутыми и скоро должны были приехать за своим чадом. И тогда всем, кто обижал или обзывался всякими обидными прозвищами, придётся плохо. Тяга к фантазиям развивалась не потому, что детей кормили чем-то особенным или специально учили этому. Это было защитной реакцией ребёнка, не желающего смириться с тем, что ему никогда не суждено испытать заботу и покровительство отца и материнскую любовь, попыткой создать свой мир, в котором есть надежда на светлое будущее. Хорошо, если с годами эта надежда не исчезает, и человек своим трудом создаёт тот мир, о котором мечтал. Создаёт себе и своим будущим детям. То, о чём я хочу рассказать, случилось в первую весну пребывания в детском доме. Мне тогда шёл девятый год. Было яркое солнечное утро майского праздничного дня. После завтрака все обитатели детского дома высыпали на улицу и через забор с любопытством наблюдали, как мимо шли группы людей. На похороны это было не похоже. К похоронным процессиям мы уже привыкли. Детский дом стоял на улице, ведущей к кладбищу. В городе Чапаевске, где располагался детский дом, работал химический комбинат с очень вредным производством. Поэтому мимо нас по нескольку раз в день проходили похоронные процессии. Но это было что-то совсем другое. Люди шли с корзинками, сумками и с заплечными мешками; рюкзаки тогда ещё были в редкость. Многие шли с детьми. Маленьких вели за руку. Те, что повзрослее, шли рядом с родителями, тоже с какой-то ношей в руках. И шли они не молча, как на похоронах, а громко разговаривали и весело смеялись. У идущих мы заметили несколько гармошек и даже одну балалайку. А ещё мы увидели в толпе маленькую собачку, которую вели на поводке словно на прогулку. Нет, это были совсем не похороны, а что-то другое, что мы видели впервые. Ну как тут устоять! Многие из нас побежали узнать, куда же они идут и что там происходит. Я тоже побежал вместе со всеми. Все собирались на соседней улице. Оттуда начиналась дорога, ведущая к виднеющемуся вдалеке лесу. На небольшой площади в конце улицы стояли бортовые машины. Подходившие люди залезали в кузова автомобилей и рассаживались по скамейкам. Вдруг из окна кабины одной из машин высунулся мой одноклассник Колька. - Юрка, иди сюда, — кричал он, махая мне рукой. Я подбежал к нему, а он открыл дверку кабины. - Залезай ко мне! — Я с удовольствием залез в машину и сел рядом с ним. - А что здесь такое? — спросил я. - Мы едем на "маёвку". Поехали с нами! — радостно ответил Колька. Я в первый раз услышал это слово "маёвка", но оно мне понравилось. Оно было каким-то весёлым и ласковым. Я сразу же согласился. Наверное, это не страшно, если так красиво называется. Когда кузов машины заполнился, к нам в кабину сел водитель. Увидев меня, он строго спросил, - а ты кто такой?" — и добавил, - если хочешь с нами - полезай в кузов". - А почему Кольке можно в кабине, а мне нельзя? — спросил я. - А потому что Колька мой сын, а ты нет. Он был прав. Его сыном я не был. Я вылез из кабины, но тут парень, сидящий в кузове у самой кабины, протянул мне руку. - Залезай к нам. Сейчас поедем, - он помог мне забраться и посадил рядом с собой лицом вперёд по ходу машины. В кабину забралась какая-то женщина, наверное Колькина мать. Кузов машины заполнился, и мы поехали. Это было здорово! Пригревало яркое солнце, лицо обдувал свежий ветерок. Кто-то запел весёлую песню. Начало маёвки мне очень нравилось. Дорога петляла по полям, машина приближалась к лесу. Подъехали, свернули на полянку и остановились. Там уже были люди, которые приехали раньше. Они семьями расходились кто-куда, усаживались на травке и собирались отдыхать. Парень, который сидел рядом, встал, увидел вдалеке друзей, перемахнул через борт и умчался к ним. Открыли задний борт, и люди начали спускаться на землю и расходиться небольшими группами. Я оказался сзади и сошёл с машины последним. Колька с матерью и отцом уже ушли куда-то. Я не стал их искать. На Кольку я обиделся. Всё-таки мне было интересно узнать, что же такое "маёвка". И я начал узнавать. Обойдя полянку, я увидел, что рядом есть ещё одна, а подальше — ещё несколько. Я узнал: то, что казалось издалека лесом, было вовсе не лес, а несколько неглубоких, но длинных оврагов, заросших кустами и деревьями. А между оврагами были поляны, покрытые травой и цветами. Вот на эти полянки и выехали работники химкомбината на "маёвку", организованную профсоюзом комбината. А директор комбината распорядился выделить автотранспорт. Это я случайно подслушал в разговоре двух начальников. Они со своими жёнами и детьми сидели на краю полянки под кустами сирени. А то, что они начальники, я определил по тому, что они были в шляпах, а пиджаки висели на ветках куста. Ещё на них были галстуки, которые они тоже снимали и вешали на куст. Хотя я не знал, кто такой профсоюз, но решил, что он здорово это придумал. Я ходил по полянам и дальше выяснял, что такое "маёвка". Люди сидели кучками на траве, разговаривали, смеялись, что-то пили и закусывали. Попадались большие кучки по несколько семей. Там было особенно шумно и весело. На одной полянке я увидел, как молодёжь играет мячом. Они играли не так, как мы — дети, а по-взрослому. Такой игры я никогда раньше не видел. Они стояли по кругу и подбрасывали мяч вверх. Когда мяч опускался, не ловили его, как это делали мы в своих играх, а ловко ударяли по нему двумя руками, и он взлетал обратно вверх. Или высоко подпрыгивали навстречу мячу и сильно били по нему одной рукой, и он летел к кому-то на другую сторону круга. А тот, в кого летел мяч, не уворачивался и не ловил его, как делали мы, играя в "вышибалу", а подставлял руку, и мяч летел обратно высоко вверх. Иногда кто-то падал в траву, чтобы отбить мяч. При этом все играющие весело кричали и громко смеялись. Я в первый раз видел, чтобы взрослые так весело играли. И мне, глядя на них, тоже стало весело. Игра мне очень понравилась. Жаль, что у нас в детском доме никто в такую игру не играет. Когда вырасту большим, обязательно научусь играть в эту игру, решил я и пошёл дальше. А маёвка продолжалась всё громче и громче. Кое-где слышались звуки гармошки. Раздавались песни. Смеялись и бегали дети. Где-то вдалеке заливисто лаяла собачка. Все вокруг отдыхали и веселились. А мне почему-то становилось всё грустней. В одном месте, переходя через овражек на другую полянку, я наткнулся на куст сирени. Цветы ещё не раскрылись, но уже чувствовался знакомый запах, который ни с чем невозможно спутать. Когда я был маленький и ещё отец был жив, мы однажды весной выехали на природу. Тогда сирень уже распустилась и дурманила своим ароматом. А мы с братом среди цветочков-крестиков искали цветочки-звёздочки. "На счастье", — как сказала мама. Мы тогда нашли много звёздочек, но, как оказалось, всё зря. Через год умер отец. Эти воспоминания совсем испортили моё настроение. Я тихонько бродил между групп отдыхающих и всё сильнее ощущал, что я здесь лишний и никому не нужен. На меня никто не обращал внимания, на меня смотрели и как будто не видели. Никто же и подумать не мог, что такой маленький мальчик может находится здесь совсем один! - А вдруг я каким-то чудом стал невидимым! Тогда понятно, почему меня не замечают, — подумал я, — нужно это проверить. И я стал тихонько ходить между групп отдыхающих. Меня по-прежнему никто не замечал, значит, точно: я стал невидимкой. Иногда я подходил близко и останавливался, глядя на людей. Кто-нибудь из сидящих поднимал голову и смотрел в мою сторону, как бы что-то разглядывая. Я разворачивался и тихонько уходил. Вслед мне уже никто не смотрел. - Значит, со спины меня не видно, а спереди что-то выдаёт. Наверное, меня выдают глаза, — решил я. — Нужно прикрывать глаза, и я стану незаметным и спереди. Тем более, это не трудно. Яркое полуденное солнце слепило глаза и заставляло жмуриться. Я продолжал ходить по полянкам и смотреть, как люди проводят "маёвку". Песни звучали громче. Молодёжь пряталась по кустам и целовалась. Кое-где капризничали уставшие дети. Где-то смеялись, где-то ссорились, где-то играли в карты и домино. Удостоверившись в своей невидимости, я устало ходил по полянкам, нисколько не заботясь о том, чтобы не шуметь. Мне даже интересно было посмотреть, как поведут себя люди, услышав мои шаги и ничего не увидев. Но меня даже никто и не слышал. Как будто меня не было вообще. Только один раз маленькая собачка о