Потом выяснилось, что уровень раздолбайства оказался еще хуже, чем я мог себе представить: зная денежную цену блока, зная его практическую ценность, не трудно догадаться, что расхреначить его так, как смогла эта троица, легко не получится. Простое падение танка (ну, ладно, не простое, а эпическое по долбо..бству, но тем не менее) не могло привести к полной поломке. Так вот: внушительные заводские крепления были ослаблены до крайнего положения, чтобы в нише за блоком поместилась плоская фляжка со спиртом!
Честно скажу: если бы не жуткий недосып и не тесное пространство внутри танка, легким сострясом мехвод бы не отделался. Мне уже было пофиг, что эта работа дала мне возможность относительно безболезненно переместиться на полкарты империи, пофиг, что обзавелся какими-никакими деньгами - злость на подобное небрежение требовала выхода.
Смутно помню, как нас разнимали, как после распития злополучной фляжки под сухпай третий член экипажа на безымянном полустанке исчезал за догоном, как оговоренные две тысячи рублей перекочевали в мой карман, как строгий диктор на радио объявил, что наступило первое июля. Дальше - черный провал.
И вот теперь:
- Море...
После констатации очевидного я разразился таким потоком площадной брани, какой не позволял себе даже последние три дня. И, переведя дыхание, еще одним. И еще одним. Эмоции утихать не желали.
Потому что бликующая серо-зеленая поверхность простиралась до самого горизонта.
По всем направлениям.
На все четыре стороны света.
Сидя на откинутом люке, я разглядывал ряды таких же принайтованных к палубе сухогруза танков и самозабвенно матерился до самого прихода корабельного патруля, или как там эта команда называлась. И даже сваливший с брони удар от одного из моряков не прекратил истерику - я и лежа продолжал высказывать небу все, что думал и об армии, и о танкистах, и об их танках, и о кораблях, и о моряках, и о жизни в целом.
Взрыв эмоций окончился апатией, еще сильнее, чем была: так бездарно слить все козыри! То, что троица идиотов сидела в каюте, отведенной под гауптвахту, с самого прибытия в Феодосию, ничуть меня не утешило - я уже успел пожалеть, что выполнил работу на отлично с плюсом, мысль, что эти ослы почти наверняка выживут в предстоящей опасной командировке и наплодят таких же ослов, вызывала тихое бешенство.
Меня даже не расшевелило, когда Маньяк, заглянувший в каморку, ставшую моей тюрьмой, на голубом глазу заявил, что видит меня впервые в жизни! Всего и смог, взглядом в стиле Аглаи "кто тут что-то вякнул?" пройтись по фигуре танкиста сверху вниз и опять нырнуть в безмятежное "пошли все на!", после чего от меня надолго отстали. Дни сменялись ночами, и только миска с регулярно обновляющимся содержимым да выносимое раз в день поганое ведро показывали, что про меня не окончательно забыли на этом корабле.
И самое интересное - у меня ничего не отобрали из личных вещей! Увы, среди тех артефактов, что у меня завалялись, никакой помочь сбежать не мог, да и куда я денусь посреди моря, но сам факт!
Интерлюдия.
В каюте контрика третий день играла одна и та же музыка - соло из "Рыголетто". Рассчитанное на троих, но нагло занятое в одиночку помещение, уже не вызывало прежней зависти - если к возможности уединения в тесном пространстве корабля прилагалась морская болезнь, то спаси и сохрани от такой привилегии! Нелюбовь у капитана Махоркина с морем сложилась с первого взгляда - крепкая, взаимная, а время лишь углубляло и усугубляло внезапно вспыхнувшее чувство. Отдельные личности в кубрике уже начали принимать ставки - удастся ли вообще особисту живым добраться до порта назначения.
Кого другого в подобной ситуации двадцатипятилетний лейтенант Кожевин, стоявший сейчас в раздумьях перед дверью, может и пожалел бы, чего далеко ходить - его самого в первый день на борту мутило, но в отношении к Махоркину сочувствие буксовало, а в глубине души лейтенант искренне надеялся, что самым отчаянным спорщикам удастся сорвать куш. Впрочем, за месяц, прошедший с представления Павла Михайловича, комвзвода успел убедиться - столь редкостное гуано выживет в любых обстоятельствах, только злее станет. За короткое время совместной службы Махоркин засел в печенках у всей части от рядовых до командования, и лишь крыша от Особого отделения спасала пока свеженазначенного офицера от темной. Тем неприятнее становилась миссия лейтенанта - к непосредственному свидетелю своей слабости у контрика наверняка сложится предвзятое отношение.
Под нескончаемые страданья - и чем его рвет, болезного, третий день подряд? - Кожевин нервно поправил складки полевой формы - не хватало еще снова получить втык за неуставной вид!
- Лёня, на пару слов.
Кулак, занесенный для стука, так и не коснулся тонкой преграды.
- Да, Владимир Сергеевич?
- У меня! - командир недовольно дернул желваком, скрываясь в темном коридоре.
Еще раз посмотрев на дверь и прислушавшись к новому раунду проклятий за плохо изолированной переборкой, комвзвода вздохнул - оттягивать неизбежное не стоило, но и не повиноваться приказу вышестоящего командира и тестя тоже было чревато.
- Лёня, почему я узнаю о ЧП не от тебя, а от капитана судна?
- Виноват, господин полковник!
- Леонид, мы сейчас не на плацу!
- Владимир Сергеевич! Согласно инструкции...
- Лёнь, не ори, сбавь обороты!
- Но!..
- Сбавь! Инструкции я знаю не хуже тебя. И будь с нами Степан Евгеньевич - подписался бы под каждым словом. Но с этим! - полковник взглядом поискал - куда бы сплюнуть, не нашел и только махнул рукой.
- Владимир Сергеевич! - даже во внеслужебной обстановке называть командира "папой", как требовала жена, у молодого лейтенанта язык не поворачивался, так что обращение по имени-отчеству было максимально свободным. Тесть тоже не рвался панибратствовать с зятем, но и заставлять того постоянно "полковничать", как требовал устав, породнившись, стало глупо, поэтому наедине они предпочитали менее формальный стиль общения.
- Лёня! Я навел тихонько справки: там, - выразительный взгляд на потолок, - этого списали. Вчистую. Обратно из командировки его не ждут. Мне даже намекнули, что можно этому делу немного поспособствовать. Вот так-то! - многозначительно кивнул он скорее своим мыслям, чем собеседнику, - Сильно рыться и расследовать не будут. Лёнь, только учти! Я тебе это говорю как родственнику, болтать об этом...
Предупреждение было излишним, в чем Кожевин поспешил заверить тестя:
- Владимир Сергеевич! Совсем за дурака-то меня не держите!
- Лёня! Не держал и не держу, только тема у нас с тобой скользкая... Беда в том, что и Пашонка не дурак, - за минувший месяц Леонид слышал много вариаций переиначивания что имени, что фамилии контрика, но, пожалуй, эта, придуманная командиром, наиболее точно выражала все оттенки отношения к особисту. Вот что значит опыт! - Тварь, гавно, но не дурак. Ему сейчас любая зацепка нужна, чтобы на большую землю вернуться. За любую мелочь схватится и в громкое дело раскрутит. С Минакеевым и его расп...долбайским экипажем ты, конечно, подставился. Одно радует: за такое дальше пустыни послать не могут, а мы и так туда направляемся. А с зайцем этим он столько накрутить может!
- А может и ну его? Особый отдел тоже хорош - спихнули нам дерьмо и рады! Еще и намеки всякие делают! Махоркин, конечно, сволочь, пуля по нему плачет, но мараться об такое?.. Пусть зайца забирает и валит! Нам же легче дышать будет. А там пусть с ним свои, как хотят, так и разбираются!
- Эх, Лёня-Лёня!.. - вздохнул полковник, - Где мои двадцать пять и розовые очки?.. Это с Минакеевым мы легко отделались, докладную удачно генерал Олейников перехватил, и все равно эта история нам еще аукнуться где-нибудь может. Мне Григорий Саныч отдельные выдержки зачитал, так там и вредительство, и саботаж, и даже диверсия приплетена!