Отец с горестным вздохом пожимает плечами.
— Думаю, не хотел нас волновать. Раз сделать ничего было нельзя, хотел дожить свои дни в привычной обстановке. Рядом с близкими людьми, а не на больничной койке. Я его понимаю…
Умолкает, отводя взгляд, но его мысли так очевидны сейчас. Корит себя за то, что недосмотрел. Не использовал хоть какой-нибудь шанс что-то изменить.
Папа как будто постарел на десяток лет за один вечер. Серое лицо, углубившиеся морщины — и удручающая, опустошающая тоска в глазах. Мне становится стыдно: требую от него объяснений, а ведь он и сам шокирован ничуть не меньше моего. Еще бы. Потерять лучшего друга, так нелепо, так быстро. Подхожу к нему, утыкаясь лицом в грудь.
— Безумно жаль… Я даже не осознавала, как сильно его люблю… до этого момента.
Отец стискивает меня в объятьях.
— Мы слишком часто что-то понимаем, лишь когда становится слишком поздно… — он, как маленькую, гладит по голове.
— Не представляю, как сказать об этом Дане. Он ведь ничего еще не знает, — внезапно осеняет меня. Мы вернулись в дом Ярославских уже больше часа назад, а его нет до сих пор. И захлебывающаяся от слез Ирина тоже так и не смогла до него дозвониться.
— Куда же подевался этот поганец?! — с возмущением восклицает папа. — Как можно в такой момент шляться непонятно где?!
— Не говори так! Он не виноват! — внутри все опять скручивается от боли, но теперь уже за Даниила. Бедный мой мальчик, как же он это перенесет?
— А ты еще пожалей его! Он ведь даже не попрощался с отцом!
— Я тоже не попрощалась, — стираю очередную дорожку слез, сорвавшуюся из глаз. — И ты. Никто не попрощался, пап… Если бы Даня был в курсе, что его отец болен, точно находился бы рядом. И сделал все, что мог!
— Ох, Сонечка, не знаю, что и думать, — горестно восклицает папа. — Мне то прибить хочется твоего Даню за его выходки, то сердце от жалости разрывается. Глупый мальчишка, он же однажды все поймет и не простит себе этого! Да поздно будет локти кусать!
— Андрей Сергеевич, вот любите же вы свои крылатые словечки везде вставлять! Хоть бери и учись! Я так не умею, у меня ночью язык вообще почти не шевелится.
Прозвучавший в гостиной ехидный смех воспринимается почти дико. Трудно представить что-то более неуместное сейчас. Вздрагиваю и подрываюсь навстречу Дэну. Ни я, ни отец не заметили, как он вошел. Вернулся, наконец. Только ни о какой радости по этому поводу не может быть и речи: мне страшно до жути от того, что предстоит ему рассказать.
— А по-моему, ты вполне красноречив, — хмурится отец, разглядывая парня. — Где тебя носило, Даниил? Пьяный опять. И на часы ты смотрел? Ночь давно…
— Не пьяный, а выпивший, — ухмыляется в ответ Дэн. — И на следующий ваш вопрос отвечу: да, смотрел на часы. И что? Я уже большой мальчик, не обязан ложиться спать в девять. А вот вас не ожидал здесь увидеть так поздно, — он поворачивается ко мне. — Соня, что ужин затянулся? И вы мне сегодня вместо бати решили нотации прочитать? — оглядывается по сторонам. — Где он, кстати? Отправился в кабинет за ремнем для непослушного сынка?
Отец что-то шипит сквозь зубы, но я умоляюще сжимаю его ладонь. Не время ссориться. И пусть Даня тысячу раз не прав, вразумлять его тоже не время. Потому что… потому что надо сказать совсем о другом. Вот только найти бы для этого силы…
Глава 14
— Соня, я не хочу сейчас разговаривать. Не готов, понимаешь? Мне надо побыть одному.
Дэн отключается прежде, чем успеваю ответить. Снова. В который уже раз за последние дни.
Я смотрю на потухший экран телефона, испытывая уже ставшую привычной боль в сердце. До слез жаль его. И нестерпимо тяжело, что ничего не могу изменить. Вообще ничего. Даниил игнорирует и меня, и папу. Даже с друзьями не общается. Заперся в доме и никуда не выходит.
Мы не виделись с самых похорон. Мне хочется быть рядом, поддержать, помочь хоть чем-то, но разве можно заставить человека общаться, если он против?
— Дай ему время, дочка, — убеждает папа. — Ему очень непросто сейчас. Многое надо переосмыслить. Он ведь не только отца лишился, вся жизнь переменилась. Не обижайся, наберись терпения.
Я не обижаюсь, но такое долгое уединение Дэна меня пугает. И ладно бы он напился, таким привычным способом попытался бы укрыться от случившегося. Но голос в телефонной трубке звучит твёрдо, он совершенно точно не пьяный, а значит, переживает куда сильнее, чем можно было бы себе представить.