Однажды, когда я был в студии де Кунинга, он решил подарить нам с Линдой картину и предложил самим выбрать, какая нам больше нравится. Мы могли бы выбрать какой — нибудь большой — большой холст, но ведь он был наш друг, поэтому мы решили взять что — нибудь недорогое, но со значением, и мы выбрали маленькую картину, которую он сам вставил в раму.
Это был «снимок». Он часто с помощью газеты снимал с холста лишнюю краску. Прикладывал газету к холсту, а потом снимал. И иногда «снимок» ему нравился больше, чем сама картина. И вот мы разглядывали этот «снимок», и мне он напоминал большую лиловую гору. Я сказал: «Я рискую показаться наивным, Билл, но что это такое?» А он говорит: «Не знаю, кажется, похоже на диван. Как по — твоему?»
Эта очаровательная наивность: его не интересовало, что это; он считал, что это похоже на диван, но тут же спросил: «Как по — твоему?» Нечто вроде: «Твоя догадка не хуже моей». И я подумал: «Это здорово, значит, я смело могу рисовать».
— На тебя оказывали влияние другие художники, например экспрессионисты, фовисты, кубисты, Магритт, Кли?
— Мне действительно нравится Кли, но он не вдохновлял меня. Скорее, на меня сильно повлияли Матисс, Ван Гог, Пикассо и Магритт.
— И все же, если я правильно понял, ты отдаешь предпочтение более спонтанным художникам, не таким, как Магритт, а скорее таким как де Кунинг?
— Когда речь идет о том, что я делаю, и что меня увлекает в живописи, я думаю, что очень спонтанная, разнузданная манера де Кунинга и «исследование случайности» для меня более интересны.
Скажем, мне было бы сложно выбрать, какую купить картину, потому что мне нравятся очень многие, но если бы я выбирал, какому стилю следовать, мне было бы интересней иметь дело с де Кунингом.
— У тебя есть любимый английский художник?
— Бэкон…
— А бывает, что импульсом для творчества тебе служат какие — то особые предметы или особые эмоции?
— Да, мне нравятся случайные находки. Я люблю элемент случайности в жизни, и мне кажется интересным, что современная наука начинает изучать это — теорию хаоса.
Мы представляли мир как отлаженный механизм, где все имеет определенное объяснение и один и тот же результат можно повторять до бесконечности. Теперь я чувствую себя гораздо свободнее…
В случае с «кельтскими» картинами, я просто просматривал книгу и увидел там эти лица, сделанные лишь несколькими линиями, как у современных мультипликаторов. Однако это был не Дисней, а кельт, долбивший кусок камня тысячелетия тому назад…
Кельты мне тем более интересны, что после них не осталось никаких записей, они ничего не записывали. И никто не знает имени художника. Мне нравится этот ореол тайны, потому что порой, когда знаешь о вещи слишком много, это портит ее.
В детстве ты точно не знаешь, как вещи устроены, и поэтому для тебя они окружены какой — то магией. Ты вырастаешь, изучаешь их, а потом говоришь: «Как скучно!» В твоем воображении все интересней. Например, я люблю приземленные вещи. Однажды я ехал по дороге и заметил, что впереди все машины забирают в сторону, чтобы объехать какой — то предмет; я тоже забрал в сторону и обернулся посмотреть, что это такое, и оказалось, что это железное колесо от фургона. Просто большое ржавое колесо. Я вернулся и подобрал его… Оно было просто симпатичной формой и подходило для моего «исследования случайности». Я подумал, что кто — то должен его взять, у него должен быть хозяин. Так что я привез его домой и нарисовал с него картину, стараясь передать цвет ржавчины. А фоном ему сделал голубое небо, повесил его среди облаков — этакий отголосок Магритта. Летать — более благородное занятие для колеса. Это было героическое колесо…
— Я хочу спросить тебя о тех двух вымышленных героях, о которых ты как — то говорил: Блэндини и Луиджи. Блэндини — это твое «alter ago»?
— Да, одно из них — у меня их несколько. Я говорил тогда о страхе творчества. Одна из моих целей — чтобы живопись была мне в радость. Я люблю смешивать цвета, и всегда, когда я это делаю, я воображаю себя мистером Блэндини…
Зато каждый раз, когда выдыхаюсь, я начинаю думать: «Чего ради я этим занимаюсь?» или «Зачем я развожу краску по этой штуковине?»
Так вот, если я не нахожу никакого ответа, тогда появляется этот вымышленный герой, Луиджи, который содержит ресторан. У него есть альков в ресторане, маленький альков, и туда нужна картина. Он просит меня: «Пожалуйста, мистер Блэндини, нарисуйте Луиджи картину для его ресторанчика». И я всегда думаю: «Ага, это для Луиджи!» Потому что нарисовать что — нибудь для Луиджи — это моя уловка.