— Потрясающе. Однако вы что-то говорили о сдвоенности. Что там с Лугом?
— Тоже интересное божество, но важно то, что это бог-обманщик. Он не вполне пересекается с Аполлоном, разве что по образу действия: тоже по своей прихоти и созидал, и разрушал. А теперь вспомните, что находится в самом центре Храма-Дворца?
— Зал иллюзий. Вы меня покорили.
— А также вернула разговор к месьё Энару, — подмигнула она, а Мартин понял, что мадмуазель усвоила и использовала его же приём в «Голубом павильоне». — Зал иллюзий он спроектировал как шестиугольник. Благородный обман начинается уже с того, что посетителей вырывают из координат привычных прямых углов, комнат-коробок, они слегка теряются, и отдаются во власть оптического представления; а, и гексаграмма же венчает витражный купол Залы собраний, но это так, на закуску. Он желает, чтобы всё не сводилось к пересечению центра и столкновениям в нём, он переоткрывает свободное пространство и его использование. В своих проектах он ориентируется на будущую загруженность дорожно-транспортной сети, на неумолимо возрастающее число её пользователей — и в какой-то мере способов, манеры её использования.
— Да, я определённо хотел бы с ним встретиться.
Всё это время они не вполне сознательно огибали Павильон русских окраин по дуге, а сейчас и вовсе забрели в самые дебри западного Трокадеро, посвящённого преимущественно французским колониям и планировкой извилистых улочек противопоставлявляемого остальным кварталам Выставки — линейным. Этакий намёк на самобытность и первозданность, а также на то, что народности ещё не окончательно подавили, им позволили сохранить культуру, которую и экспонировали. Так выражал себя миф прогресса колониальной науки.
— Вот о чём ещё я подумал: главное преимущество питания машинерии от электричества, по проводам — возможность разделения и удаления друг от друга производства энергии, всё ещё остающегося грязным, и производства продукта, обработки материала машинами. Вводится новый срез привилегированности. И благостного неведения. Каким бедолагам достанется вся копоть?
— Вряд ли в силу физических причин возможно генерировать электроэнергию в Камбодже, а провода тянуть до старушки Европы, это всё-таки не телеграф. В целом верно: город может избавиться от части выбросов, но каким-то пригородам продолжат доставаться все раковые шишки. Но это всё равно лучше, чем вечный смог.
— Я некорректно выразил мысль. Да, конечно, вредоносное нужно удалять от городов, не подумайте, что я из тех ребят, которые считают, что все должны страдать в равной мере, лишь бы кто-то не страдал за всех, отнелиже не отыщется чудо-технология, что освободит всех разом. Просто всё идёт к дистанцированию и раздробленности, новому отчуждению, новым границам. Из кого-то продолжат выжимать все соки. Сырьё и обработка. Дадут ли когда-нибудь жителям колоний считаться равными гражданам их метрополий? Дадут ли сформировать новую государственность? Или в них так и будут взращиваться лидеры, считающие, что быть сырьевым придатком, — причём конкретно этой державы, а не другой, — великая честь? Не скажу, что подход Соединённых Штатов лучше — с их, — просмаковал он словосочетание, будто выдыхал нимбы табачного дыма — tableau vivant «Интеграция негров в североамериканское общество»: вроде бы, и вправду достижение, но вот подача сводится к тому, что «они могут делать ту же работу, что и белые, посмотрите, как они работают». Сейчас я совершу переход, крамольный по духу. Согласны ли вы его выслушать? Если вам кажется, что я излишне брюзжу, что я излишне меланхоличен, и меланхолия та заразительна и нетерпима вами, то прикажите мне замолкнуть сейчас же. Я готов отступиться и теплотой души сберечь то, что своими же речами ещё не успел разрушить, и надеяться, что не совершил ошибок фатальных для нашего знакомства.
— Ох, Мартин, да говорите! Чем ещё мы способны шокировать друг друга? — не отшатнулась Селестина.
— Тогда знайте же, что я презираю ар-нуво, я презираю архитектурный модерн! Бельгийский модерн! Нет… Не презираю… Я испытываю дихотомию чувств. Я благодарен Виктору Орта, переложившему художественную стилистику в трёхмерное пространство и дух этого пространства изменившему. Меня прельщает органика форм, я восторгаюсь этим экспериментом, уже, правда, тяготеющим к сдержанности — и за скобки я выношу югендштиль и сецессион, о них разговор отдельный. Но я испытываю отвращение, когда вспоминаю прошлую Выставку в Брюсселе — да, вы верно догадываетесь, что эта для меня вторая, и что брюссельская была континентальным началом гранд-тура, и что, возможно, в противовес ей с жаром я искал нечто в германских землях… Когда вспоминаю происхождение материалов, когда вспоминаю тёплую свильность билинги, крем абачи, густоту ироко, дюны маслины, полосы зебрано, сумеречность падука, безотказность азобе — всё то дерево отделки и каркаса, что тоннами отгружают из Африки. Когда вспоминаю, что вывозится и каучук, когда вспоминаю, какими жертвами он производится, как варварски добываются полезные ископаемые, как насилуются природа и население. «Эффективные оккупанты».