— Будто дерево и в других стилях не используется столь же активно.
— Но именно ар-нуво утоляет спрос на натуральность и естественность. Я не могу смотреть на асимметричные и причудливо срастающиеся фасады и интерьеры и не видеть при этом изувеченные, искалеченные, асимметричные, «причудливо» затягивающие раны и травмы тела взятых в заложники детей. Не могу не вспоминать Свободное государство Конго, в котором свободу несёт лишь смерть. Я не могу не вспоминать извращение слова «свобода» и гуманистической сути Африканской международной ассоциации. И до чего же будет иронично, если конголезские материалы обнаружатся и в построенном для Рабочей партии «Народном доме»! О да, мы, британцы, тоже ведём себя неподобающим образом в Южной Африке, строя концентрационные лагеря, не говоря уже и об иных великих державах в их владениях и протекоратах, но король Бельгии просто бесчестен, он установил царство террора и деспотии. Воистину «король-маклер». Аферист, каких и Третья Республика, уж простите, не вынесла бы. И каких не выносит и сама Бельгия, раз и народ, и правительство стараются не привлекать к личному уделу короля лишнее внимание, постыдно отворачиваются от него. Делец и феодал, каких уже редко встретишь в Европе. Посчитал, что низкой себестоимости товара выгоднее всего добиться рабством, а не вкладываться в развитие региона, неся издержки добродетельности. Грубая сила и подкуп неискушённых племён вместо дипломатии, всю мощь которой употребил лишь на то, чтобы сыграть на взаимной нетерпимости основных четырёх игроков и ножом мясника вырезать сочнейший кусок континента, размерами больший, чем любое европейское государство — кроме России, конечно, которая сама себе же и колония. «Труд и прогресс». Пф. О, да. Я вспоминаю портретный нос Клеопольда, на кончике которого могут уместиться в плясе десять тысяч смертей, и вижу тот окровавленный нож…
— Мартин, я попрошу! Я всё могу вынести в ваших речах, я могу понять вашу боль, но не смейте упоминать мадмуазель де Мерод в связи с этим чудовищем, опозорившим её имя мнимой связью! Как бы изящно и метко в своей саркастичности не было его прозвище, но мою добрую подругу не дам вновь в это втянуть! — совершенно серьёзно нахмуренные брови и поджатые губы вкупе с грозящим указательным пальцем исключали двусмысленность. Мартин понурил голову, взгляд его упал на зеркальца «дорожного устройства», в них блестели органные трубы Павильона.
— Д-да, простите, простите. Но я предупреждал. Наверное, вы сей же момент отвесите мне пощёчину, развернётесь и выбросите меня из головы, как дурной сон. А я утрачу, возможно, единственную душу, которой по силам мои пассажи.
— Ваши страдания так мило романтичны. Вы слишком близко принимаете всё к сердцу. Или не всё? — пользуясь изгибом безлюдной тропинки, зажимала она Мартина в угол, сокращала дистанцию, которую из-за природы животного магнетизма в подобной ситуации он не мог себе позволить уменьшить, а потому отступал, и, в конце концов, припал на скамью. — Может, столь глубокими переживаниями вы компенсируете невыносимую лёгкость помыслов иного рода, неких деяний?
— Ч-что?
— Никто и ничего из более близкого к нам как по расстоянию, так и по времени не вызывает в вас тех же чувств? — нависала Селестина над ним.
— Я… Я не…
— Не понимаете, да?
— Во мне многое вызывает жалость и сострадание, и от того, когда задумываюсь, страшно теряюсь, веду себя, как умственно отсталый, становлюсь вегетативен и автоматичен и… Кажется, действительно не понимаю. Что я не могу понять? Вы же не про бедность внешних округов и безблагодарный труд рабочих? И вряд ли про утреннюю сценку. Я… Ох, я знаю о пожаре в Нёйи, об этом судачат повсюду. Крупнейшая национальная трагедия со времён благотворительной ярмарки три года назад. Те суматоха и сумбур дали название оттенку пламенного красного, что смешивает все цвета, до каких дотронется и какие поглотит, и пёстро искрится в горении, как если бы в огонь беспрерывно кидали меняющие его окраску порошки и соли. Но чем таким занимались эти полторы сотни человек, что не были способны вовремя покинуть помещение? Я могу сопереживать их смерти, как о безвременной кончине вообще, но — об их жизни? Что о ней я знаю, а что нет? Достаточно ли мне было той толики знания, чтобы проникнуться и начать скорбеть, а не избрать берзразличие в отказе от притворства, но я того не понял, не был способен оценить? Что, что я упускаю, что не могу понять? Проклятье, неужто мне для этого нужно знание? Неужели я и в самом деле настолько чёрств, что… Что же я…