— Послушайте, мадмуазель, — прервал офицер подзатянувшуюся паузу, уже готовую превратиться в немую сцену, а до того подёрнул усом и мотнул головой в непроизвольное подтверждение успешного перевода и осознания каламбура. — Это я вас поймал, так что ведущую роль в этой партии позвольте играть тоже мне.
— Вы? Ой, ещё скажите, что вели охоту.
— Только не считайте, будто я на вас зациклен. Так, между делом иногда обдумывал. Вот и результат — наша встреча. Неужели вы считаете её случайной?
— Нет, вы нас явно подкарауливали. Встретили утром, в своём воспалённом мозгу что-то прикинули, крались за нами и вот, добились своего. Маньяк!
— Можете не повышать голос. В этот час никто не услышит ваш крик, одно что вы завопите во все зурны, флейты и свирели высоко над нами.
— А, так мы всё ещё в Павильоне окраин?
— Для вас это был секрет? Я думал, вы с ходу способны проанализировать окружающее пространство.
— Ну, ума мне хватит, чтобы сообразить: нашатырным спиртом нас не будили раньше, чтобы допрос состоялся без случайных свидетелей. Итак, по вашему мнению, мы попали в хитроумную западню. Прошу, без стеснений поведайте, как вы всё устроили. Тогда я, возможно, восхищусь вашим гением и ничего от вас не утаю.
— События той ночи заставляли предположить, что у вас был какой-то особый интерес на Выставке…
— Вот только вас он совершенно не касался, как показали дальнейшие события, и вряд ли коснётся в будущем. Так что можете спокойно продолжать своё маленькое промышленное сафари.
— Уже что-то. Но хоть, как вы и говорите, мой интерес лежит вне области вашего интереса, — к чему мы ещё вернёмся для более предметного расспроса, — я предположил, что ваш никуда не исчез, и территория Экспозиции оставалась объектом вашего наблюдения. Вашего — и подобных вам. О, нет-нет, больше никто не был изловлен, меня интересовали только вы.
— Говорю же: маньяк. Но продолжайте, продолжайте, мне любопытна реализация вашего упорства.
— И поскольку вы продолжали присматривать за Выставкой, очевидным решением, хоть и пестовавшимся неделями, было как-то повлиять на неё, на целостность и сохранность её помещений и экспонатов — ровно с необходимым усилием.
— И что же вы сделали?
— А вам напомнить об ажиотаже вокруг павильона Соединённых Штатов?
— Вы признаётесь, что это вы учинили там погром и расхищение?
— Могу себе позволить подобную роскошь ради дамы; что-то мне подсказывает, что с заявлением в органы правопорядка или комиссариат Выставки вы не обратитесь. Если вы сможете как-то изогнуться и обернуться назад, то увидите горку холщовой ткани, а под ней, будь способны приподнять её, — всё то, что какое-то время спустя будет возвращено нашим союзникам. Небольшая жертва, если подумать, какая рыба попалась на блесну. Вернее, на неполноценность блесны.
— Вы, — рвала она смехом палатализированные звуки, — вы правда думаете, что я пришла туда поэтому? Как-то проведала, что расхищен павильон, и помчалась узнавать детали? А-а-а вы меня подкарауливали в толпе и затянули ту шарманку, чтобы увидеть реакцию? О-хо-хо! Знаете, я передумала: не будет вам откровений.
— И, похоже, есть хорошая новость для Анри, — откашливался, информируя о своём присутствии в мире сознательном, очнувшийся Мартин.
— Мы ещё не всё обсудили с дамой, так что…
— И вам безынтересно, про кого речь? — выпалила Селестина, предупредив очередное выпадение союзника из реальности.
— Про автора упомянутых утром заметок о молодёжных бандах, разумеется. А у вашего спутника хорошая память. Или что же, ваш друг — он и есть? Ах, ведь были подозрения. При других обстоятельствах я бы просил об автографе или даже встрече.
— А что мешает конвертировать одни обстоятельства во вторые?
— Это не вполне переговоры, мы не нуждаемся в дипломатическом посреднике.
— Но я уже включился в разговор, придётся это учесть. Хоть я уже и успел понять, что какая-то часть тем касается вас двоих, а какая-то — уже всех троих. И всё же я надеюсь на мирное разрешение конфликта.
— Однако было бы честно, если бы вы по-джентльменски не подслушивали, но этого избежать невозможно.
— Не подменяйте честность, порождённую скудоумием и леностью к манёврам, честностью морального выбора.
— Слишком вы дерзки для дипломата и вашего положения.