Что же делать ему? Упиться монологом Гамлета, решать: умереть, уснуть? Или воззвать к кому-то за тайным знанием? Михаил отчаянно вспоминал всех греческих и римских божеств — да просто всех, каких помнил и о каких когда-то слышал. Но всё равно не знал, к кому выгоднее — пф, «выгоднее»! — обратиться и как. Он мог лишь просить о знаке. О понятном, доступном знаке. Михаил обрёл внезапную лёгкость и ясность. Что-то — нет, не тень, — поднялось из глубин памяти и воззвало к нему строками гимнов.
Михаил перевёл дыхание, вдохнул и выдохнул полными лёгкими, посмотрел в преданные глаза, отставил большие пальцы, держа ладони на шёрстке. И сдавливал шею. Медленно, уверенно. И смотрел в полные непонимания карие глаза. Продолжал давить, отыскивая фалангами пульсацию сосудов. Она сопела, извивалась, прогибалась. Он придавливал её к земле и душил. Хвостом протестовала, лапами била — голос был отнят. Он заглядывал в угольки тлеющей души, его собственный взгляд заволокли тающие льдинки слёз. Она замерла. Он продолжал, пока не повис над ней и не услышал хруст. Шерсть терново впивалась в пальцы. «Тебе, Геката!» — воздел он окровавленные руки к небу, затем, скрывая нервную, болезную, кривую улыбку, закрыл ими лицо с такой яростью, что брызгами окропил и хладное тело подле него, и перекрёсток, и, казалось, само небо — и наложил на себя красную маску-печать.
20
Позднее субботнее утро было серым от высокослоистых облаков, но особого облегчения от жары не приносило. Настроение у обоих пассажиров фиакра был отвратное. Практически буквально: в экипаже, что нёс их из шестого округа в седьмой и далее на тот берег, они предпочитали сидеть, отвернувшись друг от друга. Но причиной тому была не ссора — тщетная надежда, что вот-вот кончится кошмар, сведший их вместе. Что, если привязанность — каковой бы ни была её природа, — только поддержит его продолжение? Что, если только устойчивого предощущения пустоты от исчезновения кого-то из них он и ждёт? Впрочем, в этом «что, если» было больше страха, нежели расчёта.
«Утрата, — привела к одному знаменателю Селестина последние произошедшие события и встреченные явления, — вот лейтмотив Спектакля. Да только какую личную, непременно личную утрату конвертирует сценарист в утраты других? Но в то же время и такую, что её разделяют иные „высшие“ театралы? Или их следует считать первыми жертвами?»
«Потеря, — подвёл черту под серией неких умозаключений Мартин, — но вот чего? Совет пытается отыскать что-то — прежнее или новое — либо же лишить этого и остальных? Вводят нехватку через сочувствие потери. Но что дальше? Тут же предложат избавление раз и навсегда? Или лекарство окажется по эффекту временным, и они ввергнут всех в зависимость? Второе куда доходнее, сулит долговременную прибыль и нескончаемость же представления. Но как при этом не отвратить от города интерес? Какой мираж, скрывающий терзания натуры, наведут?»
— Мартин, ну почему людей так притягивает зло?
— Должно быть, дело в люциферомонах.
— А вдруг мы тоже под их чарами?
— В этом случае мы меньшее зло, и руки наши развязаны.
— И вас это не смущает и не пугает?
— Не особо, пока благодаря этому удаётся избежать потрясений и войн.
— Будто мы и так их не ведём. — Кому и какой был толк от отчуждения?
— Ведём, но мы стараемся удерживать их в пределах нашего круга. Сам диаметр окружности становится задачей. Хотя иногда и резкое его уменьшение не приносит удовлетворения. — Кому и какой был толк от наигранной апатии?
— Будь возможность вернуть ту ночь, вы бы поступили иначе?
— Если бы знал ровно то же, что и тогда, то нет. Я поступил так, как поступил. Уверен, что к чему-то подобному рано или поздно всё бы для них и свелось.
— Ну, да, Сёриз бы согласилась.
— Но не вы. — Мартин придвинулся к Селестине и прошептал: — Разве пришёл бы из штаба приказ, в результате которого их ждало что-то отличное от выбора умереть или стать этантами? Не подчинились бы вы ему? Не уберегли бы город от…
— А от чего? — если и можно кричать шёпотом, то Селестина сейчас это и делала. — Кого-то можно было арестовать, допросить, найти способ отвратить от замышляемого, иметь какие-то реальные зацепки! Н-нет, не могли бы…
— Да, увы. Если от этого хоть чуточку станет легче, то знайте: в каком-то смысле они были освобождены от ответственности, их гибель была только их гибелью, без жертв и не по указке.
— Ну откуда предвзятость о смертоубийственном терроре?