«Боги мертвы… Да здравствуют боги? Интересно, жив ли ещё старик Фридрих? Но какое это имеет значение, если его болезнь сродни смерти для общества и философии?»
— Мы, сочувствующие, не луддиты, не ретрограды. Мы лишь верим: люди должны знать, что ими управляет. Не вся власть публична, но при этом осмеливается направлять из кабинетов и штабов.
«А вот и намёк на Директорат».
— И сегодня мы высветим хотя бы часть её. Вы знаете поговорку: темнее всего под фонарём. И сегодня мы сбросим таинственную тень, порождающую монстров, явим их нутро — такое же, что и ваше.
«Они же не собираются никого препарировать?»
— Узрите же сказанное вам с помощью науки века грядущего!
Мартин не понял, как Бэзи выдавил из микрофона — или себя? — тот странный звук, но по нему ожили маски, единым порывом дёрнули за тросы — и оставили Мартина, Селестину, Анри и всю честную публику в недоумении. Какие-то белёсые и тёмные разводы от молочно-голубого до оксфордского синего, рассечённые на квадраты и прямоугольники, — «несть им числа!» — были вывешены на ослепительно белых стенах, вплотную друг к другу, как на полотне «Эрцгерцог Леопольд Вильгельм в своей картинной галерее» Тенирса Младшего или пандане «Древнего Рима» и «Современного Рима» кисти Панини. Селестина, будто следила за теннисным матчем, поворачивала голову то к Мартину, то к Анри, но те не знали, что ответить на немой вопрос. Пришлось оставить Бэзи в его аутентичном изоляторе и подвинуться ближе к холстам. Только тогда Мартина и посетили кое-какие догадки. Каждая «композиция» подписывалась двумя-четырьмя буквами, причём первая могла быть строчной, а прописными — уже следующие за ней, и одной-двумя цифрами; иногда рядом в скобках встречались и явно «свойские» пояснения-аббревиатуры вроде (FB), (MR), (AÉ) и (CQA). И — каков слепец! — едва не упустил главное: это были не «холсты», а целлулоид с фотоэмульсионным слоем. Теперь он отчётливо угадывал анатомическую природу пятен, мог различить движение структурных элементов, а вернее, их тени. Тени…
— Тени! — обрадовался Мартин индуктивному заключению и тут же взял себя в руки. — Скиаграфия. Я совсем забыл греческий… Будто когда-то мог похвастаться, что знаю, но да неважно. Со второй частью — «γράφία» — всё понятно, но вот первая — «σκιά» — это, Селестина, аналог латинского «umbra».
— Ах, чтоб меня! Но… Но природа иная.
— Допускаю, что название выбрано укола ради. Вы же слышали упоминание теневой власти.
— Подождите-подождите. Я улавливаю суть: это какой-то антипод того, что зовётся «φωτογραφία», — то есть, дословно, «светопись», — но я далёк от техники и не могу понять: это негативы, пересвеченные плёнки, неизвестным мне образом всё ещё пригодные для шантажа, — или что?
— Почти, Анри: рёнтгенограммы. Только не медицинские или научные. И не вполне развлекательные, как на мой вкус.
— Да, возможно, насчёт шантажа, только не типичного, ты отчасти угадал. Более того, здесь имеется ещё одно прочтение, которое из-за особенностей транскрипции и прононса я чуть не выпустил. Два-три века назад в английском языке почти так же — «sciagraphy» — стали, помимо самого искусства тушёвки, называть особую архитектурную проекцию, вид перспективы сверху вниз.
— Сверху вниз… — вглядывались Энрико и Селестина в снимки и тоже начинали понимать механику вращения иначе высвеченных областей внутри больших окружностей и клякс.
— Да, — вязко захрипел Бэзи, не то каким-то образом услышавший перешёптывания троицы, не то решивший не оставлять в неведении остальных, — пред вами во множестве представлен человече, возвысившийся над иными и мнящий, что башни и престолы из денег, юридических актов, павших ниц поклонников и тел разорённых и поверженных конкурентов приблизят их к небесам и укроют от ада, в которой мир своими деяниями и ввергают. Но чудо электротехники позволяет нам увидеть его без мантии, без сюртука, без регалий…
Энрико — впрочем, как и Мартина с Селестиной, — быстро отвлекли от речи. Именно к Энрико подошёл некий элегантно одетый господин, весьма средний, непредставительный рост которого компенсировали отменный крой костюма, прибавлявший дюйм-другой, и густая, по-животному косматая, хоть и припомаженная, чёрная шевелюра и по-животному же, по-хищному убедительный взор очей, обретавших большую выразительность под тёмными и прямыми бровями, задающими для собеседника линию притяжения. Из-под плотных, непроницаемых усов, скрывавших всю мимику рта, требовавшую поднятия уголков губ, мехи натренированных лёгких выдули почтительное, но не принимавшее отказа приглашение, раз уж у месьё Анри не вышло этим утром, после основной части представления — собравшиеся поймут, когда она кончится, — составить этому господину компанию для посещения некоего места с целью ознакомиться с некими же материалами, бывшими, увы-увы, ещё утром здесь, но ныне вывезенными, для дальнейшего употребления в статьях. Когда этот господин откланялся, услышав ожидаемые заверения в готовности исполнить его просьбу, Мартин притянул к себе Энрико и, стараясь не уступать в серьёзности взгляда эмиссару Совета: