И вот нижний ярус. Мартин вытянул спичку как можно выше над собой, чтобы сравнить положение сторон и лестницы и определить, с какой стороны он по идее должен выйти, но признавал, что вряд ли выйдет. Чиркнув новую, он разглядел, что её дымок снесло сквознячком. Стык двери был плотным, и сдувало не в противоположную от него сторону — значит, был ещё один выход. Да, он отворил вход в некую каморку, имевшую ещё один выход напротив. Он напряг слух, но всё было спокойно.
Он вышел в театральную залу. Впрочем, он это понял, только когда истратил ещё пару спичек и нашёл керосиновую лампу. Он стоял на помосте. Итак, теперь стоило подумать о размещении устройства. Дом удовлетворённо покряхтел, сбив с потолка пыль и недвусмысленно намекнув на пригодное место. В первое посещение Мартин не заметил, что при общей сохранности залы потолок оставлял желать лучшего: были видны деревянные перекрытия, в углублении между которыми вполне можно было утаить машинку смерти. Мартин какое-то время терзал себя сомнениями о необходимости стольких жертв, а потому порывался было отлепить контейнер от массы и направить волну строго на помост, но всё же выбрал такой угол, чтобы взрыв снисходил на помост и в партер извращёнными лучами Атона, жаром страшных белых кистей коснулся каждого лица.
Простой инструмент для установки — как то: молоток, гвозди и скобы — заботливо прилагался к комплекту дорожной сумки. Там же Мартин отрыл несколько измятых кусков ткани, выкрашенных в нейтральные цвета булыжников, земли, песчаника и побелки, выбрал подходящий и прикрыл им стеклянный блеск контейнера. Подрывной шнур он решил протянуть к шахте. Длины хватало, чтобы он мог быстро уйти на бельэтаж и обогнуть зону поражения по боковой анфиладе, а затем выйти по лестнице к главному входу — если, конечно, у особняка не было своих планов на него. Дом молчал. В косяках дверей Мартин ножом проковырял ножом углубления для шнура. Оставалось надеяться, что этих мелких изменений не заметят в тусклом душном свете. Приготовления были завершены.
Мартин решил затаиться в лифтовой шахте. Ему оставалось только ждать. Он рискнул прихватить с собой ту лампу. И все протёкшие часы он растворялся в даваемом газовыми тенями представлении, томно извивавшихся, льнувших к другим и столь же свободно их бросавших в объятья бывших любовников. «Где же вы, Сократ, Главкон? Иль вы тоже в плясе? А может, ширмой стали? Демоном, достойным Максвелла, Лапласа?»
Мартин очнулся, когда лестница — конечно, конечно же, дом — протяжно заскрежетала. Он был один, его не обнаружили — всего лишь предупредили. Зато, судя по звукам, в зале собирались люди. Он узнавал голоса сценической четвёрки, но не слышал вскриков Бэзи — его ещё не было. Мартин не стал переходить в коморку, чтобы лучше всё расслышать: не хотел рисковать и удаляться от капсюля-воспламенителя.
Странно, что дом не помогал ему сейчас: расслышать и понять удавалось не всё. Кажется, собрались все. Ну, почти все: кто-то из четвёрки пожалел, что на собрании отсутствует будущий биограф движения, а также ещё пара людей. Впрочем, он огорчился не сильно, поскольку сей час был последней проверкой благонадёжности и готовности выполнить задачу в любое время. Все присутствующие — избранные, которым надлежало стать «сочувствующими проводниками». Агитаторами? М-м, нет, похоже, что-то другое. В назначенный час они должны были появиться в местах, которые им в один день укажут, и воссиять, став маяками, которые укажут путь кораблям в бушующем приливном море. Станут вереницей факелов, освещающих верный путь в лабиринте. Станут пламенем, прожигающим паутину.
Усиление риторики воспламенения было тревожным сигналом, и Мартину совершенно точно следовало с огнём побороться огнём. Но следовало послушать ещё: это не могло быть чрезвычайно сложным зачином примитивной серии поджогов. Снова упомянули Энрико. Уже в том ключе, что прислушались к его совету и решили подготовить жителей города к своему появлению, для чего внесли корректировки в деятельность другой группы — так, была как минимум ещё одна ячейка, и их функции разделялись. Бэзи намеревался принести в революцию искусство. Революция должна была заговорить особым языком — уже не букв, но образов. И образы те должны стать обличающими, должны стать убедительнее слов. Они должны использовать прогресс для того, чтобы указать на несправедливости и выявить похороненную под многими одеждами и масками суть.