Эсмеральда не слушала произнесённую над ней формулу публичного покаяния. В чём ей каяться? Она никого не убивала. Она не заключала сделок с нечистым. Вся вина её в красоте, танцах да нехитрых фокусах, которым она обучила козочку. Крикнуть о законе? Потребовать справедливости? Горло, схваченное спазмом, не могло издать ни звука.
Стража по знаку Клода Фролло отступила. Эсмеральда оказалась словно бы наедине со священником.
— Девица, — величественно вопросил он, — молила ли ты Бога простить тебе твои прегрешения? Раскаиваешься ли в своих заблуждениях?
Сейчас, вот сейчас ей надлежит попросить, как велел судья. Но она не могла говорить. Клод Фролло, наклонившись к её уху, ободряюще шепнул:
— Не бойся, дитя! Проси убежища!
Помертвевшая, она посмотрела на небо, перевела взгляд на собор, на дома. На одном из балконов цыганка увидела нечто, заставившее её пошатнуться. Капитан Феб де Шатопер, живой и невредимый, стоял, обнимая какую-то девицу, и смотрел прямо на Эсмеральду. От волнения она забыла, что должна сказать, забыла о священнике, о судье. Горло судорожно сжималось. И вдруг страх отступил. Над площадью, поверх людских голов, пролетел ликующий крик, исполненный радостного облегчения:
— Посмотрите, он жив! Жив! Меня не за что казнить! Правосудия!
— Дурёха! — завопил судья Фролло, пугая собравшихся. — Скорей проси убежища!
— Взять её! — гаркнул Шармолю. — Пора заканчивать!
— Убежища! — не растерялся священник.
Но было уже поздно. Стражники, бряцая алебардами, приближались, чтобы схватить колдунью. Жеан Фролло опередил их. Внеся смятение в ряды солдат, оттолкнув ногой помощника палача, он вихрем подлетел к девушке, нагнувшись, перехватил её поперёк туловища — так волк схватывает ягнёнка, и закинул в седло. Марс, храпя, взвился на дыбы. Буравя окружавших его стражей диким взором, судья крикнул в полной тишине:
— Она попросила убежища! Слышали, мэтр Шармолю? Все слышали?
— Мэтр Фролло! Отдайте ведьму в руки правосудия! — отозвался прокурор.
Судья не подчинился требованию Шармолю. Эсмеральда замерла в его железных руках, беззвучно шевеля губами. За эту драгоценную добычу он готов был сейчас сразиться с кем угодно, хоть с легионом бесов.
Дальнейшие события заняли считанные мгновения. Судья схватил свисток, висевший на его шее на шнурке, и поднёс к губам. Пронзительный свист послужил условным сигналом для Квазимодо. Горбун с самого начала церемонии притаился, никем не замеченный, в тени портала. Заслышав призыв господина, он выскочил из укрытия, подбежал к Жеану, принял из его рук живую ношу и, неся цыганку на вытянутых руках, молниеносно преодолел одиннадцать ступеней крыльца. В дверях собора он обернулся, продемонстрировал толпе спасённую девушку и крикнул:
— Убежище!
Затем Квазимодо вместе с цыганкой скрылся в недрах храма.
Остолбеневших от неожиданности зрителей, наконец, прорвало. Соборная площадь огласилась рёвом сотен глоток, воплем, в котором восторг смешался с разочарованием, рукоплескания со свистом. Вздёрнув носик, Флёр-де-Лис покинула балкон. Понурившийся капитан поплёлся следом, прикидывая, как восстановить пошатнувшийся мир. Угораздило же его навестить дом де Гонделорье именно сегодня!
Перепуганная Джали металась по мостовой. Спешившись, Жеан поймал козочку.
— Идём, подружка, на тебя тоже распространяется право убежища!
Жак Шармолю, чрезвычайно напоминающий кота, упустившего мышь, непонимающе обратился к судье:
— Мэтр Фролло! Ведь вы первый ратовали за уничтожение колдуньи! Почему же вы позволили ей злоупотребить королевским милосердием?
— А что я мог поделать? Перед властью церкви наш закон бессилен.
Судья повёл плечом. Его не волновал прокурор, не страшили возможные неприятные последствия. Он готов был смеяться от счастья. Та, которую он любит, спасена. В стенах собора Парижской Богоматери она неприкосновенна. Никто не может вывести её оттуда без особого распоряжения короля.
Звонарь с цыганкой на руках добрался до верхушки Южной башни. Оттуда, со страшной высоты, он вновь показал толпе девушку, которую только что отвоевал у смерти, вырвал из лап палачей, заставив их в бессильном бешенстве потрясать кулаками. Рвущимся из глубины души голосом он снова прокричал, бросая вызов правосудию:
— Убежище! Убежище!
— Слава! Слава! — грохнуло людское море внизу.
Из единственного глаза горбуна градом катились слёзы.
Архидьякон подошёл к брату, чтобы забрать у него козочку, и замер, поражённый. Судья… улыбался. Его вечно хмурое лицо светилось такой искренней, такой радостной улыбкой, что не оставалось никаких сомнений: глубоко под чопорной оболочкой законника скрывается озорной мальчишка. Перед священником стоял прежний маленький Жеан, каким он помнил его по раннему детству.
— Господи милосердный! Да ведь он того гляди заплачет! — совсем растерялся Клод. Он забыл, когда в последний раз видел улыбку брата, а уж слёзы…
— Она… Она… Глупышка, чуть всё не испортила! — с трудом выговорил судья, прижимая к груди Джали.
— Ничего, Жеан, по счастью Квазимодо действовал расторопно. Да и ты не сплоховал. О, я до конца жизни не забуду лицо Шармолю!
— Прости, что заставил тебя расхлёбывать мои грехи! — понурился судья.
— Главное, что теперь девушка в безопасности. Квазимодо присмотрит за ней. Она спасена!
Жеан, подозрительно моргнув, эхом повторил:
— Спасена…
*Орифламма — французское королевское знамя из пурпуровой материи с вышитым золотом пламенем, главнейшая хоругвь королевских войск.
========== Глава 7. В убежище ==========
Провидение вновь привело Эсмеральду в надёжные стены собора Парижской Богоматери, откуда она некогда сбежала, испугавшись уродливого звонаря. Теперь тот же звонарь стремительно нёс её по бесконечным галереям, с невероятным для его угловатого тела проворством взбирался на башню, преодолевая бесчисленные ступени. Она видела его раскрасневшееся лицо совсем близко, когда решалась приоткрыть сомкнутые веки. Цыганка не понимала, куда её несут, полностью положившись на волю судьбы. Одно она чётко осознавала: судья Фролло сдержал слово, верёвка ей больше не грозит. Эсмеральда плыла по течению неведомо куда, невесомая в сильных руках горбуна. Когда Квазимодо, добравшись до верхушки башни, поднял девушку над Парижем, сердце её захолонуло при виде тысяч кровель, уходивших вдаль, и крохотных людей на площади. Она испугалась, что Квазимодо не удержит её, и вскрикнула. Горбун не мог её слышать, но догадался по напряжению тела, какие ощущения испытывает Эсмеральда, и поспешил перенести девушку в келью, предназначенную для ищущих убежища. Там по распоряжению архидьякона заранее приготовили кое-какую мебель и соломенный тюфяк, на который звонарь бережно опустил свою ношу, распутал петлю, всё ещё болтавшуюся на её шее. Цыганка с облегчением вздохнула.
— Отдыхайте! — глухо проронил отвыкший от разговоров Квазимодо. — Я уйду, чтобы не пугать вас своей жуткой образиной.
— Постой! — воскликнула девушка, не подозревая о недуге несчастного звонаря. Тот, на свою беду, уже повернулся к ней спиной и, следовательно, не уловил даже движения губ. Он ушёл, оставив цыганку в одиночестве. В изнеможении она вытянулась на тюфяке. Под сомкнутыми веками, как в калейдоскопе, мелькали образы судьи, священника, Шармолю и горбуна, мерещились освещённые факелами коридоры Турнель, качалась верёвочная петля. Утомлённая лишениями и впечатлениями девушка всё же не могла заснуть. Что стало с Джали? Где судья? Долго ли её продержат здесь? Кто она: гостья или пленница? Неопределённость волновала её, а ответов на вопросы не поступало.