Постепенно Эсмеральда привыкла к вынужденному заточению. Собор понемногу исцелял её душевные раны, возвращал надежду, внушал уверенность в собственных силах. Она с благоговением слушала раскаты органа, перезвон колоколов, возносимые священниками молитвы, наблюдала, как молятся другие — всё это в совокупности действовало на неё умиротворяюще, наполняло душу светлым волнением. Она сама молилась, как умела, подле статуи Богоматери близ придела «лентяев», там, где впервые столкнулась с Фролло. Молодость и весёлый нрав немало способствовали выздоровлению как душевному, так и телесному. Девушка оправилась, на щеках вновь заиграл румянец, в глазах появился игривый блеск. Эсмеральда украдкой пела и танцевала в своей келье, дрессировала преданную Джали, смотрела на город с высоты, провожала закаты и грезила о дне, когда вновь станет свободной и вернётся в табор. Подобно беззаботной пичужке, девушка щебетала, радуясь жизни, едва отступали невзгоды.
С Квазимодо установились трогательные отношения. Цыганка скоро перестала пугаться причудливой внешности горбуна и общалась с ним уже без скованности. Они вели беседы на колокольне, звонарь устраивал для неё экскурсии по собору, познакомил с медным своим гаремом. Рискуя свернуть шею, совершая немыслимые пируэты, срывал цветы, растущие в выступах древних стен — для того только, чтобы потешить дорогую гостью. Квазимодо, понимая, что с ним девушка никогда не будет счастлива, что он, отверженный, принесёт ей лишь горе, не питал относительно будущего никаких иллюзий. В её келью он ни разу не зашёл, несмотря на уговоры Эсмеральды. Он садился напротив распахнутой двери, так, чтобы они могли видеть друг друга, и тогда они разговаривали, или же горбун просто наблюдал за цыганкой. Трижды в день он приносил ей еду, ставил корзинку у порога и сразу же ретировался. Эсмеральда несколько раз приглашала Квазимодо разделить с ней трапезу, но тот под разными предлогами отказывался.
С архидьяконом также быстро удалось найти общий язык. Клод Фролло охотно отвечал на вопросы цыганки, какими бы глупыми и наивными они не были, учил молитвам, старался помочь, приободрить. С его поддержкой ей легче казалось переносить затворничество.
С судьёй дело обстояло намного сложнее. Эсмеральда толком не понимала, какие чувства вызывает у неё этот человек, сотканный из противоречий. Тут были и неприязнь, и жалость, и брезгливость, и ощущение защищённости, которое она испытала в его крепких объятиях. Она ждала, что Жеан, снедаемый влечением, явится к ней завтра же, но он не пришёл — ни на следующий день, ни после. Так миновала целая неделя. Между тем цыганка всё же ощущала присутствие судьи, его неуловимую заботу о ней. Ведь это он присылал пищу, приносимую в келью Квазимодо. Доказательством тому служили подарки, которые она всякий раз находила в корзине: то пирожное, то косынка, то изящный гребень, то лента, то цветок. Колеблясь, она принимала подношения, примеряла обновки, сожалея о невозможности увидеть себя со стороны. Не удержавшись, девушка однажды утром попросила Квазимодо раздобыть хотя бы осколок зеркала. В тот же день в корзине она нашла маленькое зеркальце в резной оправе, приобрести которое горбуну было бы не по карману. Не ответив на расспросы о Фролло, звонарь, тяжело вздохнув, удалился. Эсмеральда почувствовала себя виноватой.
Судья навестил её неожиданно, когда девушка, перестав ждать, уверовала в то, что он вовсе к ней не придёт. Он явился вечером, точнее, даже не явился, а по-кошачьи бесшумно прокрался в её келью, благо дверь цыганка, ожидая прихода Квазимодо, держала нараспашку. Эсмеральда, устроившись у зеркальца, вплела ленту в волосы и теперь увлечённо разглядывала похорошевшее отражение. Он наблюдал за ней молча, не смея вздохнуть. Случайно обернувшись, девушка вскрикнула от неожиданности при виде застывшей у порога фигуры в чёрном.
— Ох! Чуть сердце не выскочило! — натянуто улыбнувшись, Эсмеральда приложила руку к груди. — Прошу тебя, не делай так больше.
— Как неосмотрительно! Ты не закрыла дверь, значит, поджидала кого-то, — сразу перешёл к делу судья. — Не меня ли, часом? Или к тебе должен явиться звонарь?
Фролло, безуспешно пытавшийся сохранить грозный вид, выглядел настолько нелепо, что цыганка мгновенно почувствовала себя хозяйкой положения. Испуг исчез. Лукаво сощурившись, Эсмеральда покружилась на месте, взметнув тяжёлый подол, и дерзко ответила:
— Сначала ждала, потом перестала. Отчего же ты не приходил? Я тебе разонравилась?
Судье хотелось парировать какой-нибудь колкостью, чтоб цыганка не слишком зазнавалась, но все резкие фразы застыли на языке: он не посмел осадить её. Волк превратился в смирную овечку.
— Боже мой! Что она со мной делает! — подумал Фролло, а вслух ответил. — Бог свидетель, девушка, я желаю тебя не меньше, чем прежде, но видеть неприязнь для меня страшнее всякой пытки. Я пытался забыть тебя, но силы меня покинули и я, подчинившись судьбе, всё же вернулся к тебе. Скажи, девушка, неужели в твоём сердце нет ни капли жалости ко мне? Неужели ты по-прежнему презираешь меня?
Целую неделю Фролло не навещал Эсмеральду, хотя душа его рвалась в маленькую келью. Не стоило злоупотреблять отзывчивостью девушки. Пусть отдохнёт, восстановит силы, подорванные подземельями Турнель. Фролло не тревожил её покой, хотя вынужденная разлука с той, которую он полюбил, омрачала его существование. Судья давно смирился с тем, что, покорившись цыганке, сделался уязвимым для насмешек, досягаемым для соблазнов. Его сильнее прежнего ранили насмешки Клопена.
— Эй, чёртов святоша! — крикнул сегодня ему вслед король арго, облюбовавший соборную паперть. — Куда ты дел цыганскую плясунью? Клянусь потрохами, девка приносила неплохие барыши, а мордашка у неё — каких поискать. Слишком жирно тебе одному пользовать этакую кралю!
— Ему приходится делиться с горбатым дьяволом! — подхватил один из клопеновских прихвостней. Обовшивленные калеки, выпрашивающие милостыню на паперти, разразились оскорбительным визгливым хохотом.
Фролло хмурился, скрипел зубами, борясь с соблазном задать наглецам трёпку, стоптать копытами Марса, раскрошив рёбра, проломив черепа. Как смеют они так издеваться над ленным владыкой?! Стоит ему только кликнуть стражу, как бродяг тут же скрутят, а уж мэтр Тортерю клещами вырвет их поганые языки! И всё же Фролло сдержался. Он понимал: срываться нельзя. Клопен и без того почуял в нём слабину, он только и ждёт, чтобы невозмутимый Фролло потерял лицо на потеху прохожим. Князь арготинцев, играя с огнём, готов пожертвовать жизнями нескольких подданных ради удовольствия прилюдно разозлить судью. Благоразумнее по-прежнему не удостаивать вниманием выпады наглеца, как поступает его Марс, который даже ухом не ведёт на лай докучливых уличных шавок. К тому же взлелеянная мечта о подготовленной мести Клопену не приносила судье прежнего удовольствия. И, кроме того, бродяги друзья цыганки. Нельзя причинять зла её друзьям.
Все мысли Фролло по-прежнему занимала Эсмеральда и способы завоевать если не ответную любовь, то хотя бы доверие. Он не знал, как расположить к себе женщину — до сих пор у него получалось только запугивать. За неимением компетентного советчика, Жеан действовал ощупью, полагаясь на древний, как сам мир, мужской инстинкт. Он передавал для неё подарки, тайком выспрашивая у Квазимодо, как отнеслась девушка к его подношениям. Узнав, что дары принимаются благосклонно, Фролло убедился в правильности выбранного пути. Он прежде и предположить не мог, какое это громадное удовольствие — радовать других! И он бы баловал цыганку, обучал грамоте, если бы… Если бы только у него имелось достаточно времени до возвращения короля из резиденции в Ла-Риш.