— Чем могу служить, господин?
Тот, к её удивлению, отозвался хриплым подрагивающим голосом.
— Матушка Фантина! Это я, Жеан.
— Господи милостивый!
Она не видела Жеана с тех пор, как его семилетним мальчишкой забрал в Париж Клод Фролло. Старуха знала, что её любимец постиг науки, возмужал, достиг величия, но в памяти навек запечатлелся худеньким мальчиком, обладающим не по годам серьёзным взглядом. Она помнила непогожий день, когда на пороге её дома появился запыхавшийся, закутанный в плащ Клод с едва попискивающим свёртком на руках. Она сидела за прялкой, в колыбели дремал трёхмесячный Анри, её первенец. Сердце захолонуло от недоброго предчувствия.
Лето 1466 года выдалось тревожным. Посевы горели на корню, в небе сверкали зловещие зарницы, предвещая неисчислимые напасти. Чёрная смерть, облачившись в саван, бродила по всей Франции, пожирая людей сотнями, кося и стариков, и детей, и сильных, и слабых, не щадя ни знать, ни простонародье. Самый воздух пропитался её запахом, тошнотворным запахом тления. Имя ей было — чума. Те, кто остался в живых, спешно покидали города, спасаясь от мора, но болезнь всё равно настигала их. Фантина, напуганная страшными рассказами выживших, представляла горы трупов на улицах опустевших городов, оголодавших псов, глодающих тела умерших, дома, зияющие пустыми глазницами выбитых окон — и витающую над всем этим беспощадную костлявую старуху, точно такую, какая изображена в Псалтири.
Клод, обессилено упав на скамью, рассказал, что родители скончались накануне, братику Жеану посчастливилось выжить, но ему нужна кормилица. Фантина, охнув, приняла на руки младенца, поспешно размотала пелёнки, не думая о том, что ребёнок может нести на себе печать заразы, и приложила его, осипшего от крика, к груди. Малыш тут же начал жадно пить, захлёбываясь и блаженно причмокивая. С тех самых пор Жеан Фролло стал для неё ещё одним сыном. Она смотрела на него взрослого, отыскивая знакомые черты на исхудавшем угрюмом лице, оробев перед знатным вельможей. Сословные границы приглушили зов крови. Растерялся и Фролло. Явился Анри, моргая запорошёнными мукой ресницами, вошла со двора его супруга, вбежали дети. Вид этой семьи вызвал у Жеана мучительную тоску. Крестьянин, тяжким трудом добывающий хлеб насущный, счастливее его, потому что не одинок, потому что может воспитывать потомство. А вот он, Фролло, неприкаянно мечется, словно вспугнутый нетопырь, никем не любимый. Сухо справившись о господском доме и получив ответ, что за ним, как было приказано, непрестанно присматривали, ушёл восвояси, оставив коня на попечение мельника. Жгучая зависть гнала его прочь от лачуги, где жужжала прялка, звенели детские голоса и пахло чечевичной кашей. Он снова вспомнил Эсмеральду и закусил губу.
Выпустив на волю Снежка, Фролло вошёл в дом, где когда-то родился его отец. За прошедшие годы здесь ничего не изменилось, а благодаря хлопотам матушки Фантины с невесткой даже сохранился жилой дух. Жеан ничего не ел со вчерашнего вечера, но совершенно не ощущал голода. Ему вообще ничего не хотелось. Он до утра сидел перед нерастопленным очагом, нахохлившись, как огромная хищная птица.
— Ты сильный. Ты всегда был сильным, — вспомнились слова Клода.
Да, он всегда был сильным. Ведь ему, мелкому дворянину, едва сводящему концы с концами, рассчитывать сызмальства приходилось только на себя. Жеан, помня наставления Клода крепиться, если есть желание пробить дорогу в жизни, стиснув зубы и смирив дух, стоически терпел всё — лишения, холод, насмешки, рукоприкладство учителей, унижения бакалавров. Монастырская школа, отравившая его детские годы, немало способствовала закалке характера, развив в нём озлобленность, недоверчивость и замкнутость. Педагоги, не считаясь с умственными способностями учеников, вбивали знания кулаками, розгами, а то и длинным, свитым из сыромятных ремней бичом. Оплеухи, зуботычины и карцер были обыденным делом. Жеан сразу понял, что, если наказаний никак не избежать, то усердием можно свести их к минимуму. И он старался, буквально вгрызаясь в гранит науки, заучивал наизусть Псалтирь и «Цизиоланус»***, щёлкал арифметические задачки, корпел над учебником Александера**** и трудами отцов церкви. Не пожелав идти по стопам Клода, он выбрал иной путь, в тринадцать лет перебравшись на Университетскую сторону, где и подвизался на факультете свободных искусств Торши. Получив степень магистра, Фролло смог поступить на юридический факультет. Юриспруденция прельщала юношу возможностью построить карьеру без оглядки на происхождение. Перед юристами падали сословные барьеры: незнатный ты или вовсе бастард, имей только ясную голову на плечах, а остальное приложится.
В коллеже Фролло, закалённый школой, по привычке легко и быстро усваивал материал, подрабатывал уроками, тратя деньги на покупку книг. Норов его не оттаял, всё более ожесточаясь с годами. Жеан не издевался над новичками, но и не вступался, когда на его глазах это делали другие. Он не участвовал в жестоких драках школяров, но мог постоять за себя и дать отпор обидчику. Он стойко выдержал всё и стал тем, кем хотел. Вернее, до недавнего времени мнил себя тем, кем хочет быть. Он всё преодолел. Перенесёт и это испытание, даже если образ цыганки придётся выжечь из сердца калёным железом.
* «Доченька» — так Людовик XI называл железные клетки.
** Коцит (Кокитос) — в древнегреческой мифологии река плача, один из притоков Стикса.
*** «Цизиоланус» — праздничный церковный календарь из 24 стихов.
**** Учебник Александера — пособие по латинской грамматике. Написано было в рифмованном виде.
========== Глава 12. О разочаровании, которое принёс долгожданный дар ==========
Триумфальное явление Эсмеральды в компании белой козочки произвело подлинный фурор во Дворе чудес. На цыганку сбегались поглазеть, как на заморскую диковинку, тормошили, щупали, донимали расспросами. Рассказ о её спасении возбуждённо передавался из уст в уста, обещая в будущем совершенно утратить сходство с настоящими событиями, став очередной городской легендой. Впервые на памяти отщепенцев, населявших грязный квартал, застроенный покосившимися ветхими хибарами, бесправная бродяжка одержала верх над королевским правосудием. До сего дня ни один арготинец, схваченный стражей, не возвращался обратно. А Эсмеральда не только чудом избежала виселицы, не просто добилась справедливости — ей удалось обольстить самого судью Фролло, лютого зверя, не ведающего жалости. Уже одно это вызывало к ней живейший интерес.
О том, чтобы с глазу на глаз поговорить с цыганским герцогом, или хоть на минуту остаться одной не могло быть и речи. Девушку насильно подхватили под руки, увлекая к беспорядочно расставленным прямо под открытым небом столам, ломившимся от яств и запотевших кружек с вином. Бродяги, хохоча и толкаясь, занимали свободные места. Во Дворе чудес, словно на ведьминой кухне, бесчинствовала подлинная вакханалия. На площади там и сям горели костры, в закопчённых котлах, водружённых на железные треноги, булькало варево. Вино и брага лились рекой. Расторопный кабатчик без устали поворачивал над горячими угольями вертел с нанизанными на него кусками свиной туши, и капли жира шипели, стекая в очаг.
Клопен Труйльфу, вскочив на бочку, успешно заменявшую ему и трон, и трибуну, громогласно провозгласил, воздевая руки к небесам:
— Братья арготинцы! Египтяне! Галилейцы! Сегодня мы справляем двойной праздник! Наша сестра вырвалась из когтей королевских людоедов! Проклятый фарисей Фролло изгнан из Парижа! Да здравствует справедливость! Да здравствует арго! Пей, ешь, веселись, Двор чудес, нынче твой день! Пусть даже небесам станет жарко!