Где-то позади проехала машина. Запах бензина и мокрой резины повис в воздухе, слишком резкий для пустой набережной. Звук двигателя растянулся, будто не удалялся, а повторялся, возвращаясь эхом, которого не должно быть.
Крис замедлил шаг. Паранойя вернулась.
Вода под мостом шуршала глухо, тяжело. Он опёрся ладонями о холодный металл перил.
Он слышал собственное короткое дыхание.
И ещё что-то.
Будто шаги совпадали с его, но с лёгкой задержкой. На полсекунды позже.
Он остановился. Шаги тоже. Он резко обернулся. Пусто. Только его исчезающие следы на тонком слое снега.
Фонари вдоль набережной горели неровно. Один из них мигнул, и на долю секунды всё вокруг стало чёрным, как если бы кто-то закрыл глаза за него.
Когда свет вернулся, ему показалось, что мост чуть дальше, чем был секунду назад.
Крис тряхнул головой и достал камеру. Руки слушались плохо.
В объективе город выглядел спокойнее. Чище. Почти плоским. Он сделал кадр. Ещё один.
На третьем заметил, что снег в свете фонаря падает не вниз, а будто вбок, под странным углом, словно ветер потерял направление.
Он опустил камеру.
Снег падал нормально.
— Хватит, — тихо сказал он.
Зря он ушёл.
В кофейне этому состоянию всегда были пределы: стены, шум, люди, привычные действия. Там реальность держала его в рамках, не позволяя мыслям разрастаться дальше допустимого. Его сознание тоже оставалось внутри этих границ. Оно не уходило в неизвестное — лишь повторяло знакомые сценарии, даже самые тяжёлые из них. Они были изучены, прожиты, почти безопасны в своей повторяемости. Но здесь, на улице, границы исчезали. Пространство не ограничивало его восприятие, а наоборот — расширяло его. И вместе с этим расширением всё становилось менее устойчивым, менее надёжным. Поэтому нужно было возвращаться. Немедленно.
Кафе пустело к пяти вечера. Ингрид протирала стойку, а Крис разбирал посуду. За стеклом темнело, отражение витрин стало плотным, как занавес.
— Ты всё-таки вернулся, — сказала она, не поднимая головы.
— Не смог усидеть дома.
— Тебе что, нравится ловить вечерние смены?
— Здесь хотя бы тихо.
— Тихо? — она усмехнулась. — Это слово ты скоро разлюбишь.
Крис хотел спросить, что она имеет в виду, но промолчал. Ингрид умела бросать фразы, от которых потом не спалось.
Она включила радио — из динамика зазвучала старая шведская баллада, грустная, как вечерняя тоска. В голосе певицы было что-то родственное его мыслям.
Он смотрел, как пар от кофемашины стелется по стойке, и думал: может, и правда стоит вернуться в живопись. Когда-то краски были его спасением. Но теперь всё, что выходило из-под кисти, казалось блеклым. Как будто вместе с цветом ушла душа.
— Хочешь совет? — вдруг спросила Ингрид.
— Нет, но всё равно скажешь.
Она отставила стакан и прищурилась.
— Тебе нужно разрядиться. Я знаю одно местечко на Сторгатан. Там девочки такие внимательные, что у тебя бессонницу как рукой снимет.
Крис поперхнулся воздухом.
— Ингрид.
— Что? Это почти терапия. Тепло, забота, зрительный контакт. Иногда даже имя запоминают.
Он почувствовал, как уши начинают предательски гореть.
— Спасибо, я как-нибудь переживу без... зрительного контакта за почасовую оплату.
Она усмехнулась шире.
— Ну, как знаешь. Будешь продолжать разговаривать с призраками вместо живых женщин.
Крис закатил глаза и молча показал ей средний палец, не оборачиваясь.
— Очень зрелая реакция, — спокойно прокомментировала Ингрид.
— Я художник, мой эмоциональный возраст плавает, — пробормотал он, стараясь скрыть улыбку.
— Художник, — фыркнула она. — Вот именно поэтому тебе и нужны хорошие девочки. Которые принесут тебе вдохновение!
Он покачал головой, но губы всё равно дрогнули. На секунду стало легче.
Закрыв кафе, он остался на баре один, чтобы дописать отчёт по практике. Свет в зале стал мягким, приглушённым. Лампы над стойкой мерцали, будто уставали светить. Тишина. Только тиканье часов.
И вдруг — тихий звук. Как будто ложка упала в чашку. Он поднял голову. На дальнем столике стояла кружка. Белая, с трещиной у основания. Он точно помнил, что убрал её. Подошёл. Внутри было немного воды. Не кофе, не чай. Просто вода. Прозрачная, неподвижная.
И в её зеркале — его отражение. Только глаза в нём были темнее. Гораздо темнее. Крис моргнул, и отражение... улыбнулось. Кружка дрогнула. Он отпрянул. Она скатилась со стола и разбилась. Вода растеклась по полу, но капли не впитывались. Они двигались, соединяясь в линии, в слова.